Неточные совпадения
Но в этом
смысле в психологизме могут считаться повинны решительно все деятельности духа: разве познание
не есть также факт душевной жизни, разве мораль
не имеет своей психологии (более придирчивые критики и рассматривают мораль лишь как психологический факт)?
Потому здесь
не имеет решающего значения и количественный критерий: едва ли хоть один вселенский собор был действительно вселенским в том
смысле, чтобы на нем были представители всех поместных церквей, и наоборот, собор, имевший внешние признаки вселенского, мог оказаться «разбойничьим» и еретическим (Ефесский [На Эфесском соборе 449 г. под председательством александрийского епископа Диоскора было осуждено учение папы Льва I о двух природах в одном лице («дифизитство») и отлучен константинопольский епископ Флавиан.
Вообще виды «откровения», как и предметы его, могут быть различны: и природные, и божественные, и демонические (так наз. у отцов церковных «прелесть»); оно может исходить из разных миров и иерархий, и само по себе «откровение» с выражающим его мифом, понимаемое в
смысле формально-гносеологическом, может
иметь различное содержание: и доброе и злое, и истинное и обманное (ибо ведь и сатана принимает вид ангела света), поэтому сам по себе «откровенный» или мистический характер данного учения говорит только об интуитивном способе его получения, но ничего еще
не говорит об его качестве.
В учении Аристотеля о формах мы
имеем только иную (в одном
смысле улучшенную, а в другом ухудшенную) редакцию платоновского же учения об идеях, без которого и
не мог обойтись мыслитель, понимавший науку как познание общего (το καθόλου) и, следовательно, сам нуждавшийся в теории этого «общего», т. е. в теории идей-понятий.
Подобный же случай
имеем мы и относительно мудрости, которая потому
не может быть приложима к Богу в собственном
смысле, что мудрости и мудрому противостоит глупость и глупец; следовательно, правильнее и вернее Он будет именоваться более, чем мудрым, или сверхмудростию.
Но и такие определения Божества, как сверхсущностъ, сверхмудростъ, разные словосочетания с υπέρ, излюбленные столь ими злоупотребляющим Ареопагитом, очевидно, суть тоже лишь замаскированные отрицания, «по звуку это утверждения, а по
смыслу они
имеют отрицательное значение». Например, «если кто говорит, что нечто выше сущности, разумеет
не то, что оно есть, но что
не есть» [De div. nat., lib. I, cap. 14, col. 462.].
И даже «первейший открыватель и самый всеобщий носитель свойств беспредикатного Эн, Метатрон, первородный сын божий, стоящий во главе всех других Зефиротов и управляющий ими» (69), которому усвояются все предикаты Иеговы, «имя которого есть как имя Божие», «несмотря на всю возвышенность свою над другими Зефиротами, отнюдь
не имеет божественной природы; он есть тварь в ряду других тварей, хотя бы первейшая и более чистая… он называется ангелом и причисляется к Зефиротам, называется слугою Иеговы, хотя и старейшим; точно так же Метатрон носит название Адама Кадмона83, первого небесного человека, в том
смысле, что он есть первое и совершеннейшее творение Божие, по образу которого создан и Адам, — поэтому Метатрону часто усвояется эпитет creatus»84 (71).
В сем состоянии
не можем мы ничего о Нем сказать, кроме что Он единственно Себе самому известен: понеже Он никакой твари, какое бы имя она ни
имела, неизвестен иначе, как только как Он открывает себя самого в шаре Вечности, а вне шара и сверх оного, Он есть для всего сотворенного
смысла вечное ничто, цело и совсем скрыт и как бы в своей собственной неисследимой тайне завит и заключен; так что познание наше о Нем вне бездонного шара мира Вечности есть более отрицательно, нежели утвердительно, то есть мы познаем более, что Он
не есть, нежели что Он есть».
Но оно
имеет и другой
смысл,
не только отрицательный и рационалистический, но и положительный или мистический.
Религия
имеет в своих основах опытный, можно сказать, эмпирический характер (конечно, понятие опыта берется здесь в расширенном
смысле), а потому
не может быть установлена одной философской «дедукцией» или мистическим «гнозисом».
К сожалению, вполне ясного и недвусмысленного ответа метафизика Беме здесь
не дает, хотя преобладающее от нее впечатление сводится к тому, что Ничто
имеет здесь
смысл не трансцендентного НЕ-что, но того божественного мэона или же диалектического ничто, в котором с имманентной закономерностью мистической диалектики выявляется божественное все, вследствие чего это ничто соответствует лишь определенному положению или диалектическому моменту в Божестве.
Здесь мы
имеем только метафорические выражения,
смысл которых, однако, тот, что для Ничто этот переход
не свободен, но вынуждается некоей божественной необходимостью, потребностью самооткровения, голодом (Hunger), стремлением (sich sehnen), вожделением (Begierde), т. е. аффективными состояниями (настолько можно говорить об аффектах в Божестве).
Поэтому у Беме, строго говоря, отсутствует идея творения и тварности, и хотя у него и постоянно встречается выражение «тварь и тварность» (Creatur und Creatürlichkeit), но это понятие вовсе
не имеет принципиального метафизического и онтологического
смысла, а означает только определенную ступень в раскрытии природы Бога (как есть это понятие и в системе Плотина, отрицающей тем
не менее идею творения).
Мир по силе необходимости здесь возникает, но в то же время сам он для себя является случайностью,
не имеет собственного задания и
смысла.
Любовь
имеет и
смысл, и цель, и Награду только в себе самой и потому
не знает рационального почему, — нет ничего святее и блаженнее любви.
Может быть два значения этого
не по
смыслу тварного ничто, которым соответствуют два вида греческого отрицания: ου и μη (d privativum к этому случаю совсем
не относится): первое соответствует полному отрицанию бытия — ничто, второе же лишь его невыявленности и неопределенности — нечто [В новой философии развитие между μη и ου отчетливее всего выражено Шеллингом в его «Darstekkung des philosophischen Empirismus» (A. W. II, 571): «μη öv есть несуществующее, которое лишь есть несуществующее, относительно которого отвергается только действительное существование, но
не возможность существовать, которое поэтому, так как оно
имеет пред собой бытие, как возможность существовать, хотя и
не есть существующее, однако
не так, чтобы оно
не могло быть существующим.
С одной стороны, оно есть ничто, небытие, но, с другой — оно же есть основа этого становящегося мира, начало множественности или метафизическое (а затем и трансцендентальное) место этого мира, и в этом именно
смысле Платон и определяет материю как «род пространства (το της χώρας),
не принимающий разрушения, дающий место всему, что
имеет рождение» (52 а) [Ср. там же. С. 493.].
Идеи — тела конкретно окачествованы и ни в каком
смысле не повторяют друг друга: каждая идея ощущает себя по-своему, т. е.
имеет индивидуальное тело, есть телесная энтелехия [Говоря о телесности, мы обсуждаем лишь общефилософскую сторону вопроса, оставляя без внимания разные «планы» телесности.
Если человек
имеет образ Божий, это значит, что и Бог
имеет образ человека в каком-то, хотя и
не поддающемся точному выяснению
смысле.
Хотя собственная жизнь ангелов для нас совершенно недоведома, мы знаем, однако, что и ангелы сотворены Богом и, хотя бесплотны в том
смысле, что
не имеют тела человеческого, но
имеют ипостась: они суть
не безликие, а ипостасные силы Божий, созданные Логосом [Шеллинг в своем учении об ангелах (Philosophie der Offenbarung, II, 284 ел.), в соответствии общим своим взглядам, отрицает сотворенность ангелов (nicht erschaffen) и видит в них только «потенции» или идеи: «leder Engel ist die Potenz — Idee eines Bestimmten Geschöpfes des Individuums» (286).
Но, конечно, вопрос этот
имеет смысл только в Церкви, и речь идет здесь
не о политике в обычном
смысле слова, а именно о религиозном преодолении «политики», о том преображении власти, которое и будет новозаветным о ней откровением.
С одной стороны, мир, созданный силой божественной любви, премудрости и всемогущества,
имеет в них незыблемую свою основу, и в этом
смысле мир
не может
не удаться, божественная премудрость
не способна допустить ошибки, божественная любовь
не восхощет ада как окончательной судьбы творения.
Неточные совпадения
— О нет! — с важностью заметил он. — Это
не давешний вопрос, теперь он
имеет другой
смысл: если я останусь, то… на каких правах?
Устремив неподвижные взоры в подкладку стеганого одеяла, я видел ее так же ясно, как час тому назад; я мысленно разговаривал с нею, и разговор этот, хотя
не имел ровно никакого
смысла, доставлял мне неописанное наслаждение, потому что ты, тебе, с тобой, твои встречались в нем беспрестанно.
И всё это вместе с охотой за дичью и новой пчелиной охотой наполняло всю ту жизнь Левина, которая
не имела для него никакого
смысла, когда он думал.
Эти слова
не имеют для меня
смысла, — сказала она дрожащим голосом.
«Так же буду сердиться на Ивана кучера, так же буду спорить, буду некстати высказывать свои мысли, так же будет стена между святая святых моей души и другими, даже женой моей, так же буду обвинять ее за свой страх и раскаиваться в этом, так же буду
не понимать разумом, зачем я молюсь, и буду молиться, — но жизнь моя теперь, вся моя жизнь, независимо от всего, что может случиться со мной, каждая минута ее —
не только
не бессмысленна, как была прежде, но
имеет несомненный
смысл добра, который я властен вложить в нее!»