Одно из двух: или теоретическому мышлению в такой степени присущ аромат вечности, касание мира божественного, что его служитель чрез мышление подлинно осязал этот мир в его непосредственности (чего мы, говоря откровенно,
не допускаем), или же, наоборот, мы имеем здесь пример крайнего доктринерства, приводящего к самоослеплению и самогипнозу, типичное состояние философической «прелести».
Думаю, что в Божественном Писании в сказанном преподается некий великий и возвышенный догмат, и он таков: человеческое естество есть среднее между двух некиих, одно от другого разделенных и стоящих на самых крайностях, между естеством Божественным и бестелесным, и между жизнию бессловесною и скотскою, потому что в человеческом составе можно усматривать часть и того, и другого из сказанных естеств, из Божественного — словесность и разумность, что
не допускает разности в мужском и женском поле, и из бессловесного — телесное устроение и образование, разделяемое на мужской и женский пол.
Предвечного решения Божия, которое осталось тайною даже «начальствам и властям» небесным, не мог разгадать и искуситель, дух зависти, который уже по тому самому лишен был всякой проницательности в любви: судя по самому себе и
не допуская ничего иного и высшего, он мог рассчитывать лишь на то, что Творец, обиженный непослушанием, отвернется от мира, бросит его, как сломанную игрушку, а тогда-то и воцарится в нем сатана.
Неточные совпадения
Конечно, возможно
допустить, что я могу заблуждаться в своем чувственном опыте, возможно, что это
не море и
не его шум, а мне только показалось, и что никакой синевы неба в действительности нет, а я ошибся.
Правда, риторическое и расплывчатое изложение Шлейермахера, особенно при дальнейшем развитии его мысли,
допускает различные истолкования, приближающие его учение то к спинозизму (Франк) [Имеется в виду предисловие С. Л. Франка к переведенным им «Речам о религии к образованным людям, ее презирающим» Ф. Шлейермахера (М., 1911).], то к христианской ортодоксии, от которой лично он вообще
не отступал и особенно приблизился к ней в позднейших своих сочинениях.
Следовательно, это
не есть расширение познания о данных сверхчувственных предметах, но расширение теоретическою разума и его познания по отношению к сверхчувственному вообще, поскольку это побуждает нас
допустить, что есть такие предметы, хотя мы и
не имеем возможности определить их точнее, значит расширить наше познание об объектах.
Это сознание своей единственности есть неизбежное качество объективности: истина
не есть истина, если
допускает рядом с собою или вместо себя другую истину; объективность ревнива и, если угодно, «фанатична», «сильна, как смерть, любовь, и люта, как преисподняя, ревность».
Охотно
допускают, что христианский художник может быть искренен в своих художественных исканиях
не менее, чем художник,
не избирающий тем религиозных, почему же затрудняются
допустить это же и относительно художника понятий, т. е. религиозного философа?
Αλλ' έ'κβιβάσαντες αι5τό πάσης ποιότητος — εν γαρ των εις την μακαριότητα αυτού και την ακραν εύδαιμονίαν fjv το ψιλήν ανευ χαρακτήρας την ΰπαρξιν καταλαμβάνεσθαι — την κατά το είναι μόνον φαντασίαν ένεδέξαντο, μη μορφώσαντες αυτό» (Сущее
не сравнивают ни с какой идеен о происшедшем, но, освободив его от всякого качества, — ибо одно только ответствовало бы высшему его блаженству и предельному счастью, — принимают его как новое бытие без всякого качества,
допускают относительно его только представление о бытии, совершенно его
не определяя...
Однако основы всего того, что Бог создал в себе самом, т. е. Отец в Сыне, составляют в Нем нераздельно единое; они
не позволяют определения своеобразных составных частей своеобразными различиями или случайными определениями, ибо они
допускают их только в действиях, а
не в себе самих.
А. Тажуризиной: «
Не может быть более близкого к бесконечности ответа на вопрос «есть ли бог?», чем «он ни есть, ни
не есть, ни — есть и
не есть» (О предположениях 1, 5; в указании на источник цитаты С. Н. Булгаков
допускает неточность) (Николай Кузанскш.
4, l, 3).] или даже
допускает, что благодаря злоупотреблению твари свободой, именно Люцифера [«Ты скажешь теперь: разве всецелый Бог
не знал этого прежде времени сотворения ангелов, что это так произойдет?
Если
допустить, что мир возник из божественного меона, это будет значить, что он вообще
не создан, но зарожден или эманировал, вообще так или иначе осуществился в Боге.
Допуская возможность пространственного восприятия времени, мы
не видим, однако, здесь учения о метафизической природе временности в его отношении к вечности.].
Такая мысль совершенно
не мирится с абсолютностью Божией, поскольку
допускает, что и Бог научается чему-то чрез мировой процесс, развивается и зреет в нем.
Это
не означает, однако, что только Вторая Ипостась имеет образ человека, — в отдельности от Первой и Третьей, ибо такой отдельности вообще нельзя
допустить относительно Св.
Даже если
допустить, вместе с иными мистиками, что духи ангелов имеют мужскую или женскую природу, это все же еще
не образует пола в его полноте, для которой существенно бытие двух существ в одну плоть, как это имеется в человеке.
Адам же мог и
не принять предложенного Евой плода,
не поддаться соблазну, но сделать попытку спасти Еву силою любви своей, тем более что недостаточность его бдительности
допустила разговор ее с змеем.
Но он
не знал и
не мог
допустить, что Бог никогда
не предоставит мира и человека их собственной участи, ибо уже самое его создание есть акт беспредельной любви триипостасного Бога.
Исторически «гуманность» возникает в процессе секуляризации христианской этики, но, конечно, оторванная от своей основы, она получает характер двусмысленный и даже извращенный, почему и дела ее
не могут почитаться безусловным благом (как одно время
допускал, по-видимому, Вл. Соловьев [В очерке «Об упадке средневекового мировоззрения»; напротив, в «Трех разговорах» он освобождается от этой точки зрения, ибо героем гуманизма является у него здесь антихрист.]).
С одной стороны, мир, созданный силой божественной любви, премудрости и всемогущества, имеет в них незыблемую свою основу, и в этом смысле мир
не может
не удаться, божественная премудрость
не способна
допустить ошибки, божественная любовь
не восхощет ада как окончательной судьбы творения.
Потом мать, приласкав его еще, отпускала гулять в сад, по двору, на луг, с строгим подтверждением няньке не оставлять ребенка одного,
не допускать к лошадям, к собакам, к козлу, не уходить далеко от дома, а главное, не пускать его в овраг, как самое страшное место в околотке, пользовавшееся дурною репутацией.
Неточные совпадения
Полковник воскипел благородным негодованьем. Тут же, схвативши бумагу и перо, написал восемь строжайших запросов: на каком основании комиссия построений самоуправно распорядилась с неподведомственными ей чиновниками? Как мог
допустить главноуправляющий, чтобы председатель,
не сдавши своего поста, отправился на следствие? и как мог видеть равнодушно комитет сельских дел, что даже
не существует комиссии прошений?
Чичиков оскорбился таким замечанием. Уже всякое выражение, сколько-нибудь грубое или оскорбляющее благопристойность, было ему неприятно. Он даже
не любил
допускать с собой ни в каком случае фамильярного обращения, разве только если особа была слишком высокого звания. И потому теперь он совершенно обиделся.
Ибо и хозяйка, Амалия Федоровна, того
допустить не хотела (а сама же прежде Дарье Францовне способствовала), да и господин Лебезятников… гм…
Катя выпила стакан разом, как пьют вино женщины, то есть
не отрываясь, в двадцать глотков, взяла билетик, поцеловала у Свидригайлова руку, которую тот весьма серьезно
допустил поцеловать, и вышла из комнаты, а за нею потащился и мальчишка с органом.
Петр Петрович, по обыкновению своему,
не возражал на такие приписываемые ему качества и
допускал хвалить себя даже этак, — до того приятна была ему всякая похвала.