Лишь в царстве будущего века, когда «Бог будет всяческая во всех» [«Да будет Бог все во всем» (1 Кор. 15:28).], станет более имманентен миру, нежели в этом веке, а потому и самая возможность религии, в значении ее как ущербленного богосознания, упразднится, лишь тогда человеческой свободе уже не дано будет знать или не знать Бога, верить или
не верить в Него.
Вне этого момента не рождаются к религии: вероятно, вполне возможно быть философом, богословом, мистиком, гностиком, оккультистом, но при этом…
не верить в Бога, не пережив этой свободной отдачи себя.
«Если и в настоящее время у некоторых людей, проводящих эту тяжелую жизнь тленной плоти, тело во многих движениях и расположениях сверх обыкновенной естественной меры оказывает удивительную покорность, то какое основание мы имеем
не верить, что до греха, неповиновения и наказания человек;·, повреждением человеческие члены могли служить человеческой воле для размножения потомства без всякой похоти?» Тогда «муж мог сеять потомство, а жена воспринимать своими детородными членами, приводимыми в движение, когда нужно и насколько нужно, посредством воли, без всякого возбуждения похоти» [De civ. Dei, XIV, 23, 17, 24.]
Таков, напр., теперешний театр, это живое воплощение келейно-общественного искусства, которое само
не верит в себя и, даже желая смотреть на себя как на дело серьезное и жизненное, фактически является почти circenses [Зрелища (лат...
Неточные совпадения
Но в действительности этого нет: то, во что можно
верить, нельзя знать, оно выходит за пределы знания, а в то, что можно знать, нельзя и
не должно
верить.
Вера в этом смысле есть антиципация [Антиципация (от лат. anticipo-предвосхищаю) — в самом общем смысле слова означает способность предвосхищения (чаще всего какого-либо события).] знания: credo ut intelligam [
Верю, чтобы понимать (лат.) — изречение, предписываемое Ансельму Кентерберийскому (1033–1109).], хотя сейчас и
не опирающаяся на достаточное основание: credo quia absurdum [
Верю, ибо это нелепо (лат.) — слова, предписываемые Тертуллиану.].
Равным образом вовсе
не находится в моей власти
верить или же отрицать существование лица, написавшего это несимпатичное для меня сочинение.
Ты всегда меня видишь! И Ты знаешь, как хочу я любить Тебя, хоть и бессильна любовь моя. Хочу любить только Тебя, ничего я помимо Тебя
не хочу. Но
не умею хотеть, извиваюсь в безвольном усилии. А Ты ждешь молчаливо и строго, печально и терпеливо. Но Ты
не отнимаешь надежды моей, ибо
веришь мне больше, чем я сам себе
верю. Ты всегда меня видишь!
Слишком легко проповедовать терпимость и быть терпимым,
не имея ничего за душой, но попробуйте быть терпимым, горячо
веря в определенную истину.
Однако в таком случае им пришлось бы прежде всего обманывать и самих себя, ибо сами-то они
верили в мифы, придавали объективное значение их содержанию, отнюдь
не считая его только порождением поэтической фантазии.
3:15.], а
не наоборот —
поверять церковное предание по личной интуиции.
Христианину надлежит
верить, что в языческом мире хотя и живо ощущалась потребность в таинстве, ибо она
не устранима из религии по самому ее существу, и хотя она утолялась по-своему [Об этом см. ниже в отделе III.], но
не было таинств истинных, «питающих в жизнь вечную», которые могли явиться лишь в христианстве, после воплощения Бога-Слова, давшего Свою Плоть и Кровь в живот вечный.
Наука приносит к алтарю тот дар, который она имеет: она
не умеет
верить,
не умеет молиться, ей чужда любовь сердца, но и она ведает amor Dei intellectualis, и ей присуща добродетель, соответствующая этой любви, — интеллектуальная честность, вместе с неусыпным труженичеством, аскезой труда и научного долга.
Он извращает при этом и самое существо Божье, — любовь-смирение, самоотвержение ради твари (которому он, впрочем, и
не мог
верить, ибо, ослепленный гордостью своей, его вовсе
не понимал).
И это многознаменательное действие Адама, совершившееся как раз после суда Божия и перед самым изгнанием из рая, показало, что согрешившая чета
не поддалась отчаянию, но
верит благости Творца и приемлет свою миссию на земле.
Но
верим, что благодать Божия многообразна, и «
не мерою дает Бог духа» [Ин. 3:34.].
Забудь меня, безумец исступленный.
Покоя
не губи,
Я создана душой твоей влюбленной,
Ты грезы
не люби.
О,
верь и знай, мечтатель малодушный,
Что, мучась и стеня,
Чем ближе ты к мечте своей воздушной,
Тем дальше от меня.
Ибо истинно говорю вам: если кто скажет горе сей: поднимись и ввергнись в море и
не усумнится в сердце своем, но
поверит, что сбудется по словам его, будет ему, что ни скажет.
Оно
верит в себя, потому что
не считает себя пустой забавой или человеческим измышлением, но знает высшую силу искусства, и сила эта — Красота.
Однообразный и безумный, // Как вихорь жизни молодой, // Кружится вальса вихорь шумный; // Чета мелькает за четой. // К минуте мщенья приближаясь, // Онегин, втайне усмехаясь, // Подходит к Ольге. Быстро с ней // Вертится около гостей, // Потом на стул ее сажает, // Заводит речь о том, о сем; // Спустя минуты две потом // Вновь с нею вальс он продолжает; // Все в изумленье. Ленский сам //
Не верит собственным глазам.
Неточные совпадения
За что ж виновнее Татьяна? // За то ль, что в милой простоте // Она
не ведает обмана // И
верит избранной мечте? // За то ль, что любит без искусства, // Послушная влеченью чувства, // Что так доверчива она, // Что от небес одарена // Воображением мятежным, // Умом и волею живой, // И своенравной головой, // И сердцем пламенным и нежным? // Ужели
не простите ей // Вы легкомыслия страстей?
Но я
не создан для блаженства; // Ему чужда душа моя; // Напрасны ваши совершенства: // Их вовсе недостоин я. //
Поверьте (совесть в том порукой), // Супружество нам будет мукой. // Я, сколько ни любил бы вас, // Привыкнув, разлюблю тотчас; // Начнете плакать: ваши слезы //
Не тронут сердца моего, // А будут лишь бесить его. // Судите ж вы, какие розы // Нам заготовит Гименей // И, может быть, на много дней.
В глуши что делать в эту пору? // Гулять? Деревня той порой // Невольно докучает взору // Однообразной наготой. // Скакать верхом в степи суровой? // Но конь, притупленной подковой // Неверный зацепляя лед, // Того и жди, что упадет. // Сиди под кровлею пустынной, // Читай: вот Прадт, вот Walter Scott. //
Не хочешь? —
поверяй расход, // Сердись иль пей, и вечер длинный // Кой-как пройдет, а завтра то ж, // И славно зиму проведешь.
Случайно вас когда-то встретя, // В вас искру нежности заметя, // Я ей
поверить не посмел: // Привычке милой
не дал ходу; // Свою постылую свободу // Я потерять
не захотел. // Еще одно нас разлучило… // Несчастной жертвой Ленский пал… // Ото всего, что сердцу мило, // Тогда я сердце оторвал; // Чужой для всех, ничем
не связан, // Я думал: вольность и покой // Замена счастью. Боже мой! // Как я ошибся, как наказан…
Поверьте: моего стыда // Вы
не узнали б никогда, // Когда б надежду я имела // Хоть редко, хоть в неделю раз // В деревне нашей видеть вас, // Чтоб только слышать ваши речи, // Вам слово молвить, и потом // Всё думать, думать об одном // И день и ночь до новой встречи.