Мурзавецкий.
Небесные очи, томные улыбки, там разные фигли-мигли, нежности-белоснежности и прочее, и прочее — все это вздор! Позвольте с вами говорить откровенно!
Когда Федосей, пройдя через сени, вступил в баню, то остановился пораженный смутным сожалением; его дикое и грубое сердце сжалось при виде таких прелестей и такого страдания: на полу сидела, или лучше сказать, лежала Ольга, преклонив голову на нижнюю ступень полкá и поддерживая ее правою рукою; ее
небесные очи, полузакрытые длинными шелковыми ресницами, были неподвижны, как очи мертвой, полны этой мрачной и таинственной поэзии, которую так нестройно, так обильно изливают взоры безумных; можно было тотчас заметить, что с давних пор ни одна алмазная слеза не прокатилась под этими атласными веками, окруженными легкой коришневатой тенью: все ее слезы превратились в яд, который неумолимо грыз ее сердце; ржавчина грызет железо, а сердце 18-летней девушки так мягко, так нежно, так чисто, что каждое дыхание досады туманит его как стекло, каждое прикосновение судьбы оставляет на нем глубокие следы, как бедный пешеход оставляет свой след на золотистом дне ручья; ручей — это надежда; покуда она светла и жива, то в несколько мгновений следы изглажены; но если однажды надежда испарилась, вода утекла… то кому нужда до этих ничтожных следов, до этих незримых ран, покрытых одеждою приличий.
Было время, когда я думал твоей любовью освятить мою душу… были минуты, когда, глядя на тебя, на твои
небесные очи, я хотел разом разрушить свой ужасный замысел, когда я надеялся забыть на груди твоей всё прошедшее как волшебную сказку…
Неточные совпадения
Вставая с первыми лучами, // Теперь она в поля спешит // И, умиленными
очами // Их озирая, говорит: // «Простите, мирные долины, // И вы, знакомых гор вершины, // И вы, знакомые леса; // Прости,
небесная краса, // Прости, веселая природа; // Меняю милый, тихий свет // На шум блистательных сует… // Прости ж и ты, моя свобода! // Куда, зачем стремлюся я? // Что мне сулит судьба моя?»
Из глубоких, как тихое море,
очей непорочной и присно-блаженной Девы, казалось, изливалось такое же море благодати и
небесного спокойствия.
Сидит грозен бог на престоле златоогненном, // Предстоять ему серафими, херувими, светли ангели, // День и ночь всё поють они да славу богу вечному. // А как просить царя-то
небесного о милости грешникам, // Со стыда в
очи грозные, божий, поглядеть не решаютьси…
Небесный свет теперь ласкает // Бесплотный взор его
очей;
После душной ямы, после судов, кандалов и палок бродят они по всей своей воле, где захотят, где попригляднее и повольготнее; пьют и едят где что удастся, что бог пошлет, а по ночам мирно засыпают где-нибудь в лесу или в поле, без большой заботы, без тюремной тоски, как лесные птицы, прощаясь на ночь с одними звездами
небесными, под божиим
оком.