Неточные совпадения
Отвечая
на этот чисто аналитический и критический
вопрос, Кант установил, как ему это казалось (а многим кажется и до сих пор), основу общезначимых суждений для науки и в своем учении об опыте попытался выковать броню, предохраняющую от скептицизма, причем фактические условия познания были возведены им в ранг основоположных, категориальных синтезов.
Т. 5. С. 296).], и в то же время оно притязает
на объективность и общезначимость своих оценок, что и приводит Канта к постановке
вопроса: «как возможны синтетические суждения a priori в области эстетики?» Художественный вкус поэтому становится у Канта «Vermögen» [Способность, возможность, сила (нем.).] и рассматривается как аналогичная разуму способность a priori оценивать сообщаемость (Muttheilbarkeit) чувств, которые связаны с данным представлением (без посредства понятия) (160) [«Вкус можно было бы даже определить как способность суждения о том, чему наше чувство придает всеобщую сообщаемостъ без посредства понятия» (Кант И. Соч...
При ответе
на этот
вопрос в тех многочисленных определениях религии, которые делаются в религиозно-философской литературе, в большинстве случаев делается попытка установить те или иные черты (или задачи) истинной религиозности, иначе говоря, высказывается нормативное суждение о том, чем должна или может быть религия в наиболее совершенной форме.
И тем не менее в сущности
вопрос был уже решен: с того берега смотрел я
на предстоящий мне путь, и радостно было сознавать это.
Итак,
на предварительный и общий
вопрос «как возможна религия?» отвечаем: религия есть непосредственное опознание Божества и живой связи с Ним, она возможна благодаря религиозной одаренности человека, существованию религиозного органа, воспринимающего Божество и Его воздействие.
На этой встрече Булгаков сделал доклад по аграрному
вопросу (Шацилло К. Ф. О предыстории «Союза освобождения»//Археографический ежегодник за 1977 год. М., 1981.
Сторонникам подобного понимания мифа не приходит даже
на мысль такой простой, а вместе с тем и основной
вопрос: чем же был миф для самих мифотворцев, в сознании которых он зарождался, что они сами думали о рождающемся в них мифе?
Этими общими соображениями дается ответ и
на более частный
вопрос, именно: возможна ли религиозная философия определенного типа, напр, христианская (или даже частнее: православная, католическая, протестантская философия).
Догмат веры потому не оказывает давления
на свободу философского исследования, что его религиозная значимость лежит в иной плоскости и не ставится под
вопрос философским сомнением.
И
на этот
вопрос возможен утвердительный ответ.
Ближайшего исследования этого
вопроса, который скорее ставится, чем разрешается этим сравнением, у Аристотеля мы не находим, и все его учение о Боге грешит неясностью и двусмысленностью [
На это справедливо указывает, напр., Schwarz. Der Gottesgedanke in der Geschichte der Philosophie, I Theil.
Здесь, ссылаясь
на классические авторитеты: Платона, Орфея, Солона, Эмпедокла, а также и
на тексты свящ. писания, Климент выясняет, что «
вопрос о Боге соединен с затруднениями».
Св. Василий Великий развивает свои взгляды
на этот
вопрос в полемике с Евномием, утверждавшим полную познаваемость сущности Божества в понятиях или, как они обычно выражаются в этом споре, в именах Божиих, соответствующих этим понятиям [По словам Сократа (Socrati hist, eccles. Lib., IV, стр.7, цит. у Виктора Несмелова.
Отвечая (в письме к Амфилохию)
на ухищренный
вопрос аномеев [Аномеи — ариане, веровавшие в происхождение Бога-Сына из «ничего» и опровергавшие единосущее и единоподобие Сына с Отцом (Полный православный богословский энциклопедический словарь.
Вопрос поставлен был так: представляет ли свет, осиявший Христа
на Фаворе и виденный апостолами, прямое действие Божие, Его «энергию» (ενέργεια), несозданную и вечную, или же он есть только чувственное знамение в доступной для грубого понимания учеников форме?
Спб., 1898.], в
вопросе об отрицательном богословии сознательно примыкает к св. Максиму Исповеднику и Дионисию Ареопагиту, оказавшим
на него особенное влияние.
Именно, когда тиран Гиерон обратил к нему этот
вопрос, он попросил себе
на размышление один день.
Когда он
на следующий день обратился к нему с тем же
вопросом, он попросил себе два дня.
Потому-то «чистая» философия, притязающая
на решающий голос и в
вопросах религиозного сознания, столь естественно приходит к отрицанию ипостасности Божества, видя в ней лишь недозволительный антропоморфизм или психологизм (наиболее воинствующими здесь являются представители «философии бессознательного» — Гартман и Древе [Вот какими аргументами возражает Древе против личного характера Божества: «Индивидом дух называется в· конечной своей ограниченности и определимости материальным организмом…
Эриугена посвящает чрезвычайно много места и внимания
вопросу о творении из ничего (стараясь привлечь
на свою сторону и восточных отцов церкви, как-то: св. Василия Великого, Григория Нисского, Максима Исповедника, Дионисия Ареопагита, в таких суждениях, в которых они подают повод к подобному перетолкованию, не будучи действительно повинны в имманентизме).
Знакомому с творениями Беме и своеобразием его изложения будет понятно, если мы скажем, что
на этот, в сущности, основной и принципиальный
вопрос не может быть дано бесспорного ответа, и создается возможность различного понимания даже самых основ этого учения, впрочем, еще ожидающего внимательного и всестороннего исследования и систематизации [Литература о Беме, как известно, небогата.
Но тогда со всей силой поднимается
вопрос о самостоятельном смысле множественного и относительного, об его, природе и происхождении: каким образом возникают вся эта пена, волны и зыбь
на поверхности Абсолютного?
Они опираются, конечно, при этом
на работу античной мысли и, надо думать, прежде всего
на Платона, который в удивительном «Пармениде» своем, а также и в «Софисте» дал мастерский анализ
вопроса о связи бытия и небытия [В диалоге «Парменид», в этой «божественной игре» знающего свою мощь гения, диалектически вскрывается неразрывность бытия и небытия, бытие не только бытия, но и небытия, равно как и небытие не только небытия, но и бытия.
Бруно в своем трактате «De la causa, principe e uno» в пятом диалоге дает характеристику Мировой души или Вселенной как Единого, неподвижного, абсолютного, стоящего выше различий и противоречий (в частностях он явно опирается здесь
на учение об абсолютном Николая Кузанского), но затем задается
вопросом: «Почему изменяются вещи? почему материя постоянно облекается в новые формы?
Вопрос о софийной природе понятий [Учение Николая Мальбранша о видении вещей в Боге и о богопознании как сущности познания вещей представляет большую аналогию к учению, здесь развиваемому (обстоятельный очерк учения Мальбранша
на русском языке см. у Μ. Η. Ершова.
На этот
вопрос следует ответить отрицательно: «логос» логики трансцендентализма не есть Логос мира, и приравнивание одного другому есть ложь гегельянства, свойственная всему логическому идеализму.
Беме
на тот же, в сущности,
вопрос отвечал учением о различении в Боге трех принципов, причем первому из них, началу гнева, огня и тьмы, соответствует своя особая категория творений, и паразиты кн.
Платон в «Тимее» ответил
на этот
вопрос религиозным мифом о сотворении мира Демиургом и тем самым молчаливо констатировал невозможность чисто философского ответа.
Плотин пытался ответить
на этот же
вопрос тоже не спекулятивным, но религиозно-мистическим учением о εν и эманации его лучей в материю: как бы ни относиться к религиозной ценности такого построения, но философской убедительности и оно не имеет (хотя оно нередко и принималось за философское).
Разговор с сестрой Макриной» дает следующий ответ
на некоторые недоразумения, связанные с
вопросом об индивидуальном характере тел воскресения: «Душа, естественное свойство стихий, стекающихся в состав того тела, с которым она была соединена, знает и по разложении их.
На этот
вопрос не может быть дано ответа иначе как внутренним указательным жестом.
Метафизика не в силах дать положительного ответа
на этот основной
вопрос религиозной антропологии, а может наметить только предельные, отрицательные его грани.
Уже тем, что Ева услышала
вопрос змея и
на него ответила, она засвидетельствовала, что находится, по крайней мере, в тот момент вне любви Божьей и Бог для нее есть лишь чуждый повелитель, «хозяин», которого она пыталась в меру своего уменья защитить и оправдать в его образе действий.
Однако эта идея, применяемая им к разрешению и частных
вопросов, только по видимости имеет эмпирическое происхождение, опираясь
на огромный материал сравнительной мифологии,
на самом же деле коренится в уже известной нам христологии Шеллинга и потому должна разделить общую с нею судьбу.
Шеллинг [«К числу
вопросов,
на которые должна ответить теория мифологии, принадлежит и такой: откуда в мифологии различение мужских и женских божеств?
Мне уже приходилось давать посильный ответ
на эти
вопросы в особом исследовании [Философия хозяйства.
Он направил духовные поиски
на неверные пути, и теперь надо снова возвратить их к исходному пункту и прежде всего поставить принципиальный
вопрос: можно ли говорить в применении к человеческому творчеству о теургии, θεοΰ έργον, о богодействе?
Их не может почувствовать эстетический идеализм, который и не хочет расстаться с своей келейностью и не посягает ни
на какую действенность, но с этим
вопросом неизбежно сталкивается реалиорный символизм.
За царской властью никогда не признавалась Церковью непогрешимость ни в политических, ни в церковных
вопросах, ей принадлежали права лишь в области церковного управления, которые естественно вытекают из отношения царя к Церкви в ее земном, историческом теле, но совершенно не распространяются ни
на вероучение, ни
на иерархию как таковую.