Неточные совпадения
Можно, конечно, для обозначения этого чувства сочинить новый термин, но, нам кажется,
в этом нет никакой нужды, ибо
в своем предварительном и формальном определении трансцендентное религии пока еще не отличается от трансцендентного философии: это больше логический жест, чем понятие (каковым, впрочем, и неизбежно будет всякое логическое понятие трансцендентного, т. е. того, что
находится выше понятий).], не принадлежит имманентному, — «
миру» и «я», хотя его касается.
Бог, как Трансцендентное, бесконечно, абсолютно далек и чужд
миру, к Нему нет и не может быть никаких закономерных, методических путей, но именно поэтому Он
в снисхождении Своем становится бесконечно близок нам, есть самое близкое, самое интимное, самое внутреннее, самое имманентное
в нас,
находится ближе к нам, чем мы сами [Эту мысль с особенной яркостью
в мистической литературе из восточных церковных писателей выражает Николай Кавасила (XIV век), из западных Фома Кемпийский (О подражании Христу).
Вот почему, вообще говоря, так трудно определить момент уверования или утраты веры, ибо и действительности уверование всегда и непрерывно вновь совершается, есть единый растянутый во времени акт, и всегда неверие, как темная трясина, подстерегает каждое неверное движение, каждое колебание на пути веры [Отсюда следует, между прочим,
в какой иллюзии
находятся некоторые протестантские секты (баптисты, методисты), внушающие последователям своим умеренность
в их совершившейся уже спасенности; и насколько мудрее и здесь оказывается православие, которое остерегает от этой уверенности как гибельной иллюзии («прелести»), указывая на необходимость постоянной борьбы с
миром, «списания», но не «спасенности».].
Они
находятся в определенном иерархическом соотношении, как ступени самооткровения Ничто. Онтологически единосущны и
мир, и бог, насколько оба они суть модусы Ничто,
в котором возникает все. И если на пути возвращения к этому Ничто человек должен восходить к богу (или богам), а далее проходить чрез бога и за бога, то лишь потому, что нельзя подняться на последнюю ступень, минуя предпоследнюю, а богобытие и есть эта предпоследняя ступень.
Это возникновение не может мыслиться по категории причинной связи,
мир не есть следствие, а Бог не есть его причина, и это не только потому, что Бог понятый как первопричина уже включается
в причинную цепь,
в область относительного, но и потому, что causa aequat effectum [Причина равна действию (лат.).], причина объясняет следствие, лишь
находясь с ним
в той же плоскости, при творении же мы имеем, μετάβασις εις άλλο γένος, скачок от Абсолютного к относительному, и причинное объяснение здесь не пользует нимало.
Но поставляя рядом с Собой
мир вне-Божественный, Божество тем самым полагает между Собою и
миром некую грань, и эта грань, которая по самому понятию своему
находится между Богом и
миром, Творцом и тварью, сама не есть ни то, ни другое, а нечто совершенно особое, одновременно соединяющее и разъединяющее то и другое (некое μεταξύ [Букв.: между, находящийся
в промежутке (греч.).
Таков, по Платону, окружающий нас телесный
мир: каждая вещь
в нем
находится между
миром идей (причастна идее) и небытием.]
в смысле Платона).
Однако сама она
находится вне Божественного
мира, не входит
в его самозамкнутую, абсолютную полноту.
София присутствует
в мире как его основа, но она остается и трансцендентна
миру прежде всего потому, что он
находится во времени и
в становлении, а София выше времени и вне всякого процесса.
Источник заблуждений, ограниченности, ошибок тот же, что и всей вообще феноменальности
мира, дурной множественности, каковая есть principium individuationis [Принцип индивидуации (лат.), согласно которому для двух любых индивидов
найдется разделяющий их признак.] не
в добром, но
в дурном смысле.
Но рядом с этим
мир имеет и низшую «подставку» — υποδοχή [Более точный перевод: подоснова, «субстрат» (греч.).], которая есть «место» распавшейся, актуализированной множественности, находящей свое единство лишь во временно-пространственном процессе,
в становлении, бытии-небытии; слои бытия переложены здесь слоями небытия, и бытие
находится в нерасторжимом, как свет и тень, союзе с небытием.
До грехопадения человек, а
в нем и все твари созданы были не бессмертными, но и не смертными: ничто,
находясь в состоянии потенциальности, еще было бессильно ввести
в мир смерть, но вместе с тем оно не было уже обессилено.
Мир ангельский
находится в некотором таинственном соответствии Небесному Человеку.
Адам и Ева, ощутившие друг друга как муж и жена, двое
в одну плоть,
находились в состоянии гармонии и девственности. Они были свободны от злой и жгучей похоти, были как женатые дети, которых соединение являлось бы данью чистой чувственности, освящаемой их духовным союзом. Они, будучи мужем и женой, по крайней мере
в предназначении, не становились от этого самцом и самкою, которых Адам видел
в животном
мире: «и были оба наги, Адам и жена его, и не стыдились» (2:25).
Мир и человек,
находясь в детском состоянии, допускали такую попытку.
Вместе с тем оно не должно было принадлежать к нашему человеческому
миру,
находясь в иной плоскости бытия, и потому способно соблазнять человека, клевеща на Бога.
Но
в каком же тогда отношении
находится этот
мир, взлелеянный его творческим усилием, и его красота к тому
миру,
в котором мы живем, и к его красоте?
В мире, где свет и тьма, добро и зло, бытие и небытие
находятся в смешении, можно понять, почему голубизне неба легко иногда предпочесть подземную щель крота или солнечному свету тьму подземелья, ибо и им присуще бытие, а следовательно, и нечто положительное, единственное, неповторяемое.