Бунт против пола, хотя бы и во имя отрицания сексуальности, свидетельствует о серьезной поврежденности духа, — недаром Церковь так решительно осуждает самооскопление (и не случайно, что, по преданию, его совершил
над собой Ориген с чрезмерным своим спиритуализмом).
Авве Пафнутию, который считал себя уже совершенно свободным от плотских вожделений, ангел повелел произвести
над собой следующее испытание: «Поди заключи в свои объятия нагую прекрасную девицу, и, если держа ее при себе, ты будешь чувствовать, что покой сердца твоего остается непоколебимым, и в плоти твоей не происходит мятежного волнения, тогда и видимый пламень будет прикасаться к тебе тихо и безвредно…
Тем не менее оно роковым образом остается погружено в свою субъективность именно тогда, когда должно возвыситься над миром и
над собой, — акт, трансцендентный по замыслу и по смыслу, остается замкнутым в имманентности.
Оно стремится стать не только одной из сторон жизни, но единственной или, по крайней мере, определяющей, не признавая
над собой никакого внехозяйственного или сверххозяйственного суда.
Неточные совпадения
Бог абсолютно возвышается
над человеком, «во свете живет неприступном, которого никто не видел из людей и видеть не может» [Неточная цитата из Первого послания к Тимофею св. апостола Павла (6:16).], и в то же время бесконечно уничижается, снисходит к миру, являет
себя миру, вселяется в человека («приидем и обитель у него сотворим» [Ин. 14:23.]).
Поэтому противоречие диалектическое отличается от противоречия логического тем, что оно проистекает не из ошибки, но из критического самосознания формальной мысли, причем диалектика считает
себя тем самым и возвышающейся
над этими противоречиями.
Духовный мир внутри имеет вечное начало, а внешний временное; каждое имеет свое рождение в
себе; но вечноговорящее слово господствует
над всем» (V, 11, § 10).
И «наука всех наук», «духовное художество» аскетики, ставит перед человеком прямо эту задачу создания «внутреннего человека», обретения своей подлинной сущности путем длинной и мучительной работы
над самим
собой, духовно-художественным подвигом.
Наконец, это же самое человек в духовной работе производит и
над самим
собой, созидая свое высшее я, а через него изменяя и свое тело.
Частные победы
над отдельными уголками тварного бытия, напри яад змеем, сами по
себе еще судили мало и только губили бы те несч&сгйые создания, которые оказались бы пригодным орудием для действия злобы дьявола.
Нет задачи для человека труднее победы
над самим
собой, ибо грех проникает во все поры нашего существа, и этого можно до времени просто только не видеть.
Полагая магизм в основу своих отношений к миру, к земле, к плоти, прародители затемнили и ослабили в
себе естественную свою софийность, в силу которой Адаму была присуща власть
над миром как богоносному и богоприемлющему существу, — не как предмет вожделения и самостоятельная цель, но как одно из проявлений его духовной высоты и святости.
Соответственно этому и священство, как живой орган теургии, требует от его носителей верности, самоотдания и строгости в служении, ибо в теургическом акте, в предстоянии пред Престолом, иерей мистически отделяется от всего человеческого в
себе, поднимается
над ним, а потому и всегда удерживает на
себе эту печать внемирности, отъединенности, жертвенной обреченности.
Поэтому лозунг искусство для искусства, бросающий вызов всякому утилитарному
над ним насилию, выражает совершенно законный и диалектически необходимый момент в самосознании искусства, которое должно сбросить с
себя ржавые цепи, освободиться от ханжества и условностей и стать самим
собой.
Самому Адаму была бы присуща царская, а вместе и отцовская власть
над человечеством, которое представляло бы
собой одну широко разветвившуюся семью [Несостоятельность этого утверждения доказал Д. Локк в полемике с Р. Филмером, автором трактата «Патриарх: защита естественной власти королей против неестественной свободы народа» (1680).
Без этих капризов он как-то не чувствовал
над собой барина; без них ничто не воскрешало молодости его, деревни, которую они покинули давно, и преданий об этом старинном доме, единственной хроники, веденной старыми слугами, няньками, мамками и передаваемой из рода в род.
По осени у старого // Какая-то глубокая // На шее рана сделалась, // Он трудно умирал: // Сто дней не ел; хирел да сох, // Сам
над собой подтрунивал: // — Не правда ли, Матренушка, // На комара корёжского // Костлявый я похож?
Неточные совпадения
Был вечер. Небо меркло. Воды // Струились тихо. Жук жужжал. // Уж расходились хороводы; // Уж за рекой, дымясь, пылал // Огонь рыбачий. В поле чистом, // Луны при свете серебристом // В свои мечты погружена, // Татьяна долго шла одна. // Шла, шла. И вдруг перед
собою // С холма господский видит дом, // Селенье, рощу под холмом // И сад
над светлою рекою. // Она глядит — и сердце в ней // Забилось чаще и сильней.
И поделом: в разборе строгом, // На тайный суд
себя призвав, // Он обвинял
себя во многом: // Во-первых, он уж был неправ, // Что
над любовью робкой, нежной // Так подшутил вечор небрежно. // А во-вторых: пускай поэт // Дурачится; в осьмнадцать лет // Оно простительно. Евгений, // Всем сердцем юношу любя, // Был должен оказать
себя // Не мячиком предрассуждений, // Не пылким мальчиком, бойцом, // Но мужем с честью и с умом.
Но ошибался он: Евгений // Спал в это время мертвым сном. // Уже редеют ночи тени // И встречен Веспер петухом; // Онегин спит
себе глубоко. // Уж солнце катится высоко, // И перелетная метель // Блестит и вьется; но постель // Еще Евгений не покинул, // Еще
над ним летает сон. // Вот наконец проснулся он // И полы завеса раздвинул; // Глядит — и видит, что пора // Давно уж ехать со двора.
Задумался ли он
над участью Абакума Фырова или задумался так, сам
собою, как задумывается всякий русский, каких бы ни был лет, чина и состояния, когда замыслит об разгуле широкой жизни?
Кажись, неведомая сила подхватила тебя на крыло к
себе, и сам летишь, и все летит: летят версты, летят навстречу купцы на облучках своих кибиток, летит с обеих сторон лес с темными строями елей и сосен, с топорным стуком и вороньим криком, летит вся дорога невесть куда в пропадающую даль, и что-то страшное заключено в сем быстром мельканье, где не успевает означиться пропадающий предмет, — только небо
над головою, да легкие тучи, да продирающийся месяц одни кажутся недвижны.