Неточные совпадения
Нравственность неизбежно разлагается вместе с упадком религии, хотя до
времени это и может маскироваться смягчением нравов и поднятием
личной годности.
В настоящее
время, когда вкус к серьезной и мужественной религии вообще потерян и капризом субъективности с ее прихотливо сменяющимися настроениями дорожат белее, нежели суровой и требовательной религией, не терпящей детского своеволия, религиозный индивидуализм находится в особой чести: те, кто еще снисходят до религии, чаще всего соглашаются иметь ее только индивидуально;
личное своеволие явным образом смешивается при этом со свободой, которая достигается именно победой над своеволием.
И здесь снова выступает огромное значение уже кристаллизованного, отлившегося в догматы, культ и быт церковного предания, исторической церкви, которая всегда умеряет самозваные притязания от имени «церкви мистической», т. е. нередко от имени своей
личной мистики (или же, что бывает еще чаще и особенно в наше
время, одной лишь мистической идеологии, принимаемой по скудости мистического опыта за подлинную мистику).
Христос сделался безмерно близок нам, и мы можем опытно ощутить и вкусить эту близость, но Он в то же
время и безмерно далек от нас, и не только по
личным грехам нашим, но и вследствие общего состояния мира, по свойству нашего «зона».
Неточные совпадения
В последнее
время между двумя свояками установилось как бы тайное враждебное отношение: как будто с тех пор, как они были женаты на сестрах, между ними возникло соперничество в том, кто лучше устроил свою жизнь, и теперь эта враждебность выражалась в начавшем принимать
личный оттенок разговоре.
Личное дело, занимавшее Левина во
время разговора его с братом, было следующее: в прошлом году, приехав однажды на покос и рассердившись на приказчика, Левин употребил свое средство успокоения — взял у мужика косу и стал косить.
Но через некоторое
время Прейс рассказал Климу о стачке ткачей в Петербурге, рассказал с такой гордостью, как будто он сам организовал эту стачку, и с таким восторгом, как бы говорил о своем
личном счастье.
Жесток и болезнен переход от патриархального строя жизни к иному, более сложному строю, в котором подымается
личное начало, до того
времени дремавшее.
В квартире номер сорок пять во дворе жил хранитель дома с незапамятных
времен. Это был квартальный Карасев, из бывших городовых, любимец генерал-губернатора князя В. А. Долгорукова, при котором он состоял неотлучным не то вестовым, не то исполнителем разных
личных поручений. Полиция боялась Карасева больше, чем самого князя, и потому в дом Олсуфьева, что бы там ни делалось, не совала своего носа.