Неточные совпадения
В своих «Речах о религии
к образованным людям, ее презирающим» Шлейермахер ради того, чтобы убедить этих «образованных людей», в
конце концов утопил мужественную природу религии в женственном сентиментализме.
Разумеется, философия неизбежно стремится при этом
к абсолютному,
к всеединству, или
к Божеству, насколько оно раскрывается в мышлении; в
конце концов и она имеет своей единственной и универсальной проблемой — Бога, и только Бога, она тоже есть богословие, точнее — богоискание, богоисследование, богомышление.
Платон не систематичен, но тематичен и диалектичен, отсюда проистекает и фрагментарность его философствования, ибо каждый его диалог, при всем своем художественном совершенстве и музыкальной форме, для системы философии есть только фрагмент, этюд, статья, не более, без потребности в закруглении, в сведении
концов с
концами в единой целостной системе,
к которой у Платона не намечается даже попытки и вкуса.
В доказательство тезиса Кант указывает, что всякая причина требует для себя» предшествующей причины, и это восхождение от причины
к причине не будет иметь
конца.
В
конце концов получается система всеобщего, универсального тожества [A. Drews различает (в «Die Religion als Selbstbewusstsein Gottes», 1906) два типа религии: Kausalitätsreligion,
к которой он относит религию иудеохристианского типа, и Identitätsreligion108 — религии имманентного типа, как-то: буддизм и измышляемая им самим религия конкретного монизма.
«Следовательно, вторая потенция, выделившаяся для себя, еще не может называться Богом, она восстановляется в своем божестве, лишь когда первая и третья потенции снова восстановляются
к себе, т. е. восстановляется их единство — в
конце творения, и так как она чрез преодоление противоположного бытия также делается господом этого бытия, как первоначально был только Отец, то и она становится личностью, как и Отец был первоначально только один личностью, она есть Сын, который имеет равное господство с Отцом.
Иначе говоря, лишь с другого
конца Аристотель приходит
к той же основной характеристике мира идей, какую он имеет у Платона,
к признанию его трансцендентно-имманентности или же имманентно-трансцендентности: идеи-формы суть семена, которые, каждое по роду своему, творчески произрастают в становлении, обусловливаемом аристотелевской ΰλη [Материя (греч.).].
Соответственно же такому пониманию творения и
концом его может быть только — οίποκατάστασις [См. прим. 74
к «Отделу первому».], восстановление мира в первоначальное состояние, какое он имел ранее, до καταβολή.
Потому роковой двойственностью отличаются все процессы жизни: рост неразрывно связан с разрушением, он есть движение навстречу неизбежному, неотвратимому
концу; с каждым днем и часом своего бытия и цветения все живое приближается
к смерти и разрушению, и эта неразрывность жизни и смерти представляет одну из величайших загадок бытия.
Предание нам сообщает, что в момент, когда человек готов испустить последнее дыхание, каждый из его членов получает восполнение значительной силы, потому что дух, предвидя скорое разделение, перебегает от одного члена
к другому, как судно без руля; потому человек никогда не имеет столько силы, как перед
концом.
Ева не до
конца была погублена грехом, в ней появилось два борющихся начала, и Промысл Божий, ограждая избранный род, поведет
к их окончательному разделению рождением Богоматери.
Если допускать, что язычеству была присуща известная объективность богопознания, то надо это признать всерьез и до
конца, т. е. прежде всего в применении именно
к религиозному культу,
к богослужению, жертвам и таинствам.
«Трансцендентальное» время Канта, или отвлеченная форма времени, неизбежно мыслится как потенциальная бесконечность, не знающая ни начала, ни
конца; поэтому его идея и приводит разум
к антиномии, обнаруженной самим же Кантом.
Рассматривая и ее как отвлеченное время, мы, в сущности, не встречаем логических препятствий
к тому, чтобы раздвинуть это время в бесконечность, по крайней мере со стороны будущего, ибо это отвлеченное время ведь не знает смерти, представляющей собой как бы
конец самого времени.
Поэтому и в окончательном отношении
к учению Федорова ощущается невольная противоречивость: при всей неприемлемости, даже чудовищности «проекта» он не может быть и просто отринут, ибо с ним связано нечто интимное и нужное [Невольно напрашивается на сопоставление с федоровским «проектом общего дела» эсхатологическая мечта Скрябина о создании мистерии, вернее, о художественной подготовке такого мистериального действа, которое должно положить
конец этому зону и явиться гранью между двумя космическими периодами.
При всей утопичности его стремлений, лучше всего обличенной его безвременной смертью, этот замысел, воодушевлявший все его художественное творчество, не есть простая фантазия, он есть симптом, полный глубокого значения, ибо свидетельствует о появлении новых зовов, предвестий и предчувствий в современной душе, и прежде всего в русской душе, как наиболее раскрытой будущему и особенно чуткой
к знамениям
конца.].
Все усилия экономизма силою вещей направляются
к увековечению жизни этого века,
к отрицанию
конца жизни как отдельной человеческой личности, так и всего мира.
Не нужно до
конца предаваться заботам и интересам мира сего, каковы бы они ни были, нужно соблюдать по отношению
к ним известную внутреннюю дистанцию, сохранять духовную свободу.
Если там, на поверхности, история как будто не умеет закончиться, то здесь она идет путем свершений, близясь
к своей зрелости и
концу.
Раньше страшного и трагического
конца мира — говорит ее тихий и несмелый голос, прежде чем мир содрогнется предсмертной мукой, сверкнет на земле и луч Преображения, явлено будет, хотя в кратком предварении, Царство Христа на земле,
к этому ведет вся история, как своему пределу.
Неточные совпадения
Онегин вновь часы считает, // Вновь не дождется дню
конца. // Но десять бьет; он выезжает, // Он полетел, он у крыльца, // Он с трепетом
к княгине входит; // Татьяну он одну находит, // И вместе несколько минут // Они сидят. Слова нейдут // Из уст Онегина. Угрюмый, // Неловкий, он едва-едва // Ей отвечает. Голова // Его полна упрямой думой. // Упрямо смотрит он: она // Сидит покойна и вольна.
На грудь кладет тихонько руку // И падает. Туманный взор // Изображает смерть, не муку. // Так медленно по скату гор, // На солнце искрами блистая, // Спадает глыба снеговая. // Мгновенным холодом облит, // Онегин
к юноше спешит, // Глядит, зовет его… напрасно: // Его уж нет. Младой певец // Нашел безвременный
конец! // Дохнула буря, цвет прекрасный // Увял на утренней заре, // Потух огонь на алтаре!..
Буянов, братец мой задорный, //
К герою нашему подвел // Татьяну с Ольгою; проворно // Онегин с Ольгою пошел; // Ведет ее, скользя небрежно, // И, наклонясь, ей шепчет нежно // Какой-то пошлый мадригал // И руку жмет — и запылал // В ее лице самолюбивом // Румянец ярче. Ленский мой // Всё видел: вспыхнул, сам не свой; // В негодовании ревнивом // Поэт
конца мазурки ждет // И в котильон ее зовет.
— Могу сказать, что получите первейшего сорта, лучше которого <нет> в обеих столицах, — говорил купец, потащившись доставать сверху штуку; бросил ее ловко на стол, разворотил с другого
конца и поднес
к свету. — Каков отлив-с! Самого модного, последнего вкуса!
«Странное состоянье!» — сказал он и придвинулся
к окну глядеть на дорогу, прорезавшую дуброву, в
конце которой еще курилась не успевшая улечься пыль, поднятая уехавшей коляской.