Ничто, — абсолютное, положительное НЕ, таков итог, к которому приводит путь отрицательного богословия у кардинала Николая Кузанского. Но
кроме этого негативно-трансцендентного аспекта, его богословие имеет и аффирмативно-имманентный, и здесь-то, при диалектическом анализе основных понятий, при исследовании соотношения мира и твари, и обнаруживается поразительная мощь и оригинальность этого мыслителя. Отдельные стороны этого учения настоятельно требуют монографического изучения.
Неточные совпадения
Ecrasez Finfame —
эта цель, кажется, оправдывает все средства, однако
кроме глупых,
это же средство — глупое.
Рассуждающие таким образом, под предлогом мистики, совершенно устраняют веру ради религиозно-эмпирической очевидности; при
этом своеобразном мистическом позитивизме (который, впрочем, чаще всего оказывается,
кроме того, и иллюзионизмом) совершенно устраняется подвиг веры и ее усилия, а поэтому отрицается и самая вера, а вместе с нею и неразрывно связанные с ней надежда и любовь, место которых занимает откровенное самомнение.
Поразителен
этот люциферический экстаз, которым по существу является пафос гегельянства:
кроме самого Гегеля, кто может испытывать
это блаженство богосознания и богобытия, переживая его Логику?
Но так как имя Божие есть сам Бог, то никто не знает Бога,
кроме того самого духа, который и есть само величайшее и
это величайшее Имя…
Высшая Мудрость заключена в
этом черепе и носит имя высшего Мозга, таинственного Мира, который дает покой (apaise); никто его не знает,
кроме него самого.
Это есть то ничто, о котором говорит св. Дионисий, что Бог не есть все то, что можно назвать, понять или охватить: дух при
этом совершенно оставляется. И если бы Бог захотел при
этом его совершенно уничтожить, и если бы он мог при
этом вполне уничтожиться, он сделал бы
это из любви к ничто и потому, что он слился с ним, ибо он не знает ничего, не любит ничего, не вкушает ничего,
кроме единого» [Vom eignen Nichts, Tauler's Predigten. Bd. I, 211.].
Мы не ставим себе задачу проследить здесь судьбы отрицательного богословия в новой философии, ибо для
этого, в сущности, пришлось бы написать полную ее историю;
кроме того, ясно, что метафизический, а тем более научный рационализм, в ней господствовавший, менее всего ему благоприятствовал.
«Мы, христиане, говорим: Бог тройственен (dreifaltig), но един в существе, обычно даже говорится, что бог тройственен в лицах,
это плохо понимается неразумными, а отчасти и учеными, ибо Бог не есть лицо
кроме как во Христе [Сын же «потому называется лицом, что он есть самостоятельное существо, которое не принадлежит к рождению природы, но есть жизнь и разум природы» (IV, 59, § 68).] (Gott ist keine Person als nur in Christo), но Он есть вечнорождающая сила и царство со всеми сущностями; все берет свое начало от него.
«После
этой жизни нет возрождения: ибо четыре элемента с внешним началом удалены, а в них стояла с своим деланием и творением родительница; после
этого времени она не имеет ожидать ничего иного,
кроме как того, что, когда по окончании
этого мира начало
это пойдет в эфир, сущность, как было от века, станет снова свободной, она снова получит тело из собственной матери ее качества, ибо тогда пред ней явятся в ее матери все ее дела.
[В чьей власти находятся все (<именно> все,
кроме существующего само по себе) (лат.).],
этот Бог есть полный (der Ganze)
Люди «одни из тварей,
кроме способности к разуму и слову, имеют еще чувственность (το αισθητικό ν), которая, будучи по природе соединена с умом, изобретает многоразличное множество искусств, умений и знаний: занятие земледелием, строение домов и творчество из не-сущего (προάγειν ёк μη οντων), хотя и не из совершенно не сущего (μη ёк μηδαμώς όντων) — ибо
это принадлежит лишь Богу — свойственно одному лишь человеку…
Ветхозаветная религия учила о том, что существует единый, трансцендентный и ипостасный Бог, и требовала исключительного Ему служения («Аз есмь Господь Бог твой, да не будут тебе боги иные,
кроме Меня» [Исх. 20:2–3.]), но прямо она не говорила об Его триипостасности, хотя, разумеется,
это учение и было скрыто в ней, как в зерне растение.
Иного запроса,
кроме потребности эстетической эмоции, не является в
этом царстве сценической иллюзии, за магическою чертою рампы, разгораживающей «зрителей» и «представляющих».
Кроме того, простая последовательность требовала бы одновременно с муками отрицать и блаженство, славу тела, а
это уже ведет к неизбежному отрицанию и всего космоса, всей ныне стенающей и ждущей своего избавления твари.
Неточные совпадения
Но я плоды моих мечтаний // И гармонических затей // Читаю только старой няне, // Подруге юности моей, // Да после скучного обеда // Ко мне забредшего соседа, // Поймав нежданно за полу, // Душу трагедией в углу, // Или (но
это кроме шуток), // Тоской и рифмами томим, // Бродя над озером моим, // Пугаю стадо диких уток: // Вняв пенью сладкозвучных строф, // Они слетают с берегов.
Кроме страсти к чтению, он имел еще два обыкновения, составлявшие две другие его характерические черты: спать не раздеваясь, так, как есть, в том же сюртуке, и носить всегда с собою какой-то свой особенный воздух, своего собственного запаха, отзывавшийся несколько жилым покоем, так что достаточно было ему только пристроить где-нибудь свою кровать, хоть даже в необитаемой дотоле комнате, да перетащить туда шинель и пожитки, и уже казалось, что в
этой комнате лет десять жили люди.
Все
эти замечания пришли мне на ум, может быть, только потому, что я знал некоторые подробности его жизни, и, может быть, на другого вид его произвел бы совершенно различное впечатление; но так как вы о нем не услышите ни от кого,
кроме меня, то поневоле должны довольствоваться
этим изображением.
— Она за
этой дверью; только я сам нынче напрасно хотел ее видеть: сидит в углу, закутавшись в покрывало, не говорит и не смотрит: пуглива, как дикая серна. Я нанял нашу духанщицу: она знает по-татарски, будет ходить за нею и приучит ее к мысли, что она моя, потому что она никому не будет принадлежать,
кроме меня, — прибавил он, ударив кулаком по столу. Я и в
этом согласился… Что прикажете делать? Есть люди, с которыми непременно должно соглашаться.
Вечером я имел с ним длинное объяснение: мне было досадно, что он переменился к
этой бедной девочке;
кроме того, что он половину дня проводил на охоте, его обращение стало холодно, ласкал он ее редко, и она заметно начинала сохнуть, личико ее вытянулось, большие глаза потускнели.