Неточные совпадения
Философия, как уже было указано, есть
искусство понятий, которое имеет и своих
художников, и в этом
искусстве призванному ее служителю невозможно художественно лгать, что было бы неизбежно при преднамеренном, нефилософском догматизме в философствовании, — это было бы, прежде всего, проявлением дурного вкуса, эстетическим грехом.
В этой духовной телесности и коренится основа
искусства, ибо
художник прозревает красоту как осуществленную святую телесность.
Сам по себе даже и напряженный хозяйственный труд еще не способен породить произведения
искусства, и никакое напряжение воли и труда не может создать
художника.
Притом служитель
искусства находится к ней в более интимном отношении, нежели хозяин или естествоиспытатель, ибо те хотят ею овладеть, а
художник — убедить, сделать послушной своему замыслу.
Незаметно для самого себя
художник может совершить подмен и превратить свое
искусство в особую художественную магию.
Поэтому
художник, даже если ему даны величайшие достижения в
искусстве, тем большую неудовлетворенность испытывает как творческая личность [Обнаружение дисгармоний творчества в разных отношениях составляет главное достоинство книги Н. А. Бердяева «Смысл творчества».].
Художник, обладающий чуткостью артистической и религиозной совести, теперь с особенной остротой чувствует, что тайна молитвенного вдохновения и храмового
искусства утеряна и вновь еще не обретена, и порою он цепенеет в неизбывности этой муки.
Одно для него стоит твердо, именно, что
художник творит красоту наряду с природой, а до известной степени, и вопреки природе; он создает свой собственный мир красоты в пределах своего
искусства.
Отсюда недалек путь уже к совершенно ложному самосознанию, что не Красота создает
искусство, призывая к алтарю своему его служителя, но
искусство само творит красоту, поэтому
художник есть бог, который созидает радужный мир мечты и сказки по образу своему и подобию.
Реалистическое же
искусство, для которого становится доступна самая res, принципиально возможно лишь при том условии, если не
художник творит красоту, но красота творит
художника, делая своего избранника своим орудием или органом.
И когда тоска по жизни в красоте с небывалой силой пробуждается в душе служителя
искусства, в нем начинается трагический разлад:
художнику становится мало его
искусства, — он так много начинает от него требовать, что оно сгорает в этой огненности его духа.
Вот этим-то и угнетается сознание
художника, ощутившего границы
искусства, это и составляет его трагедию.
Если на духовном пути
художника возникает такой соблазн
искусством, сама Красота повелевает принести его в жертву, заклать на алтаре.
Однако
художник, вовсе не знающий софиургийной тревоги, не влекущийся a realioribus ad realissima, через
искусство к Красоте, оказывается не на высоте своего собственного служения.
Художник, осознавший реалиорность
искусства, не может на этом остановиться, чтобы не стремиться дальше, к самой реальности.
В великом смирении
художник молитвенно призывает пришествие в силе и славе той Красоты, которую
искусство являет только символически.
Здесь говорит уже не
искусство, но та могучая стихия человеческого духа, которою порождается
искусство, то взывает не виртуоз определенной ars, не профессионал, но артист в духе, художник-человек, осознавший творческую мощь Красоты чрез посредство своего
искусства.
Само
искусство, его стихия, глубже, общее, изначальнее всех частных
искусств, и если
художниками, служителями этих последних, родятся немногие, то к
искусству, чрез вдохновение Красотой и причастность к ней, призвано все человечество.
Однако деятелям
искусства,
художникам, может здесь принадлежать роль вожатаев, пробудителей, пророков, хотя именно они могут оказаться и наиболее упорствующими в своем эстетизме, сделавшемся уже реакционным.
Если же видеть здесь «проект» чуда, совершаемого
искусством, причем самому
художнику усвояется роль теурга или мага, тогда приходится видеть здесь типичный подмен софиургийной задачи эстетическим магизмом, причем соблазн лжемессианизма ведет к человекобожию и люциферизму (не без явного влияния теософических идей).].
Мы показали одно из этих отношений, наименее благоприятствующее самостоятельности поэта и нашли, что при нашем воззрении на сущность
искусства художник и в этом положения не теряет существенного характера, принадлежащего не поэту или художнику в частности, а вообще человеку во всей его деятельности, — того существеннейшего человеческого права и качества, чтобы смотреть на объективную действительность только как на материал, только как на поле своей деятельности, и, пользуясь ею, подчинять ее себе.
Неточные совпадения
Он знал очень хорошо манеру дилетантов (чем умнее они были, тем хуже) осматривать студии современных
художников только с той целью, чтоб иметь право сказать, что
искусство пало и что чем больше смотришь на новых, тем более видишь, как неподражаемы остались великие древние мастера.
Вронский и Анна тоже что-то говорили тем тихим голосом, которым, отчасти чтобы не оскорбить
художника, отчасти чтобы не сказать громко глупость, которую так легко сказать, говоря об
искусстве, обыкновенно говорят на выставках картин.
Разговор зашел о новом направлении
искусства, о новой иллюстрации Библии французским
художником. Воркуев обвинял
художника в реализме, доведенном до грубости. Левин сказал, что Французы довели условность в
искусстве как никто и что поэтому они особенную заслугу видят в возвращении к реализму. В том, что они уже не лгут, они видят поэзию.
Старый, запущенный палаццо с высокими лепными плафонами и фресками на стенах, с мозаичными полами, с тяжелыми желтыми штофными гардинами на высоких окнах, вазами на консолях и каминах, с резными дверями и с мрачными залами, увешанными картинами, — палаццо этот, после того как они переехали в него, самою своею внешностью поддерживал во Вронском приятное заблуждение, что он не столько русский помещик, егермейстер без службы, сколько просвещенный любитель и покровитель
искусств, и сам — скромный
художник, отрекшийся от света, связей, честолюбия для любимой женщины.
У него была способность понимать
искусство и верно, со вкусом подражать
искусству, и он подумал, что у него есть то самое, что нужно для
художника, и, несколько времени поколебавшись, какой он выберет род живописи: религиозный, исторический, жанр или реалистический, он принялся писать.