Неточные совпадения
— Скажу
одно: я
еще никогда не переживал такой муки в своей в общем благополучной, хотя и не свободной от утрат жизни.
Но Бог —
один, и Его безмерное к нам снисхождение одинаково, и пусть между моей темной, греховной душой и святою душою пророка лежит великая бездна, но ведь
еще неизмеримее та бездна, которая лежит между Богом и всякою тварью, — и, как тварь, ведь и я, и пророки —
одно, и Он говорит твари…
И здесь снова выступает огромное значение уже кристаллизованного, отлившегося в догматы, культ и быт церковного предания, исторической церкви, которая всегда умеряет самозваные притязания от имени «церкви мистической», т. е. нередко от имени своей личной мистики (или же, что бывает
еще чаще и особенно в наше время,
одной лишь мистической идеологии, принимаемой по скудости мистического опыта за подлинную мистику).
Она определяет ту его внешнюю границу, за которую невозможно отклоняться, но она отнюдь не адекватна догмату, не исчерпывает его содержания, и прежде всего потому, что всякая догматическая формула, как уже сказано, есть лишь логическая схема, чертеж целостного религиозного переживания, несовершенный его перевод на язык понятий, а затем
еще и потому, что, возникая обычно по поводу ереси, — «разделения» (αϊρεσις — разделение), она преследует по преимуществу цели критические и потому имеет иногда даже отрицательный характер: «неслиянно и нераздельно», «
одно Божество и три ипостаси», «единица в троице и троица в единице».
Как бы ни были сами по себе эти вопросы почтенны и важны, но, конечно, они
одни еще не образуют философа.
Еще в «Феноменологии духа» Гегель дал следующую меткую характеристику «исторического» направления в немецком богословии, которое сделалось столь влиятельно в наши дни: «Просветительство (Die Aufklärung) измышляет относительно религиозной веры, будто ее достоверность основывается на некоторых отдельных исторических свидетельствах, которые, если рассматривать их как исторические свидетельства, конечно, не могли бы обеспечить относительно своего содержания даже степени достоверности, даваемой нам газетными сообщениями о каком-нибудь событии; будто бы, далее, ее достоверность основывается на случайности сохранения этих свидетельств, — сохранении, с
одной стороны, посредством бумаги, а с другой — благодаря искусству и честности при перенесении с
одной бумаги на другую, и, наконец, на правильном понимании смысла мертвых слов и букв.
«В человеческой природе нет силы точно познать существо Божие, а, может быть,
еще и мало это будет сказать об
одной человеческой силе, но, если кто скажет, что и бестелесная тварь ниже того, чтобы вместить и объять ведением бесконечное естество, конечно, не погрешит совершенно… и сила ангелов не далеко отстоит от нашей малости…
Горе человеку, который приравнивает Бога к
одному из его атрибутов,
еще менее можно приравнять Бога образу человека.
Это есть тайна
одного Бога, и тварь должна оставаться в смирении и покорности и не возвышаться далее, ибо она
еще не равна Богу.
Отношение между единым и многим, вселенной и ее феноменами определяется так, что последние «суть как бы различные способы проявления
одной и той же субстанции, колеблющееся, подвижное, преходящее явление недвижной, пребывающей и вечной сущности, в которой есть все формы, образы и члены, но в неразличенном и как бы завитом состоянии, как в семени рука не отличается
еще от кисти, хвост — от головы, жилы — от костей.
«Следовательно, вторая потенция, выделившаяся для себя,
еще не может называться Богом, она восстановляется в своем божестве, лишь когда первая и третья потенции снова восстановляются к себе, т. е. восстановляется их единство — в конце творения, и так как она чрез преодоление противоположного бытия также делается господом этого бытия, как первоначально был только Отец, то и она становится личностью, как и Отец был первоначально только
один личностью, она есть Сын, который имеет равное господство с Отцом.
Но это есть недоразумение
еще и в другом смысле: мир и София вовсе не образуют двух начал или миров, находящихся в том или ином отношении между собою, это —
один и тот же мир.
Словом праздна, по мнению св. Григория Нисского, выражается, что «не была
еще в действительности, имела же бытие в
одной только возможности, а словом безразлична — что качества
еще не были отделены
одно от другого и не могли быть познаваемы каждое в особенности и само по себе, но все представлялось взору в каком-то слитном и безраздельном качестве, не усматривалось в подлежащем ни цвета, ни образа, ни объема, ни тяжести, ни количества, ни чего-либо иного ему подобного, отдельно в себе самом взятого» (Творения св. Григория епископа Нисского, часть 1.
Как закруглилась бы фихтевская космогония, совершающаяся путем отражения я в зеркале не-я, если бы можно было обойтись
одними логическими импульсами и не надобился
еще тот досадный «внешний толчок» [В «философии хозяйства» Булгаков писал: «Более всего Фихте повинен в том, что он уничтожает природу, превращая ее лишь в не-л и в «aüssere Anstoss» (внешний толчок> для я, и тем самым всю жизненную реальность оставляет на долю я» (Булгаков С. Н. Философия хозяйства.
Жертва дисгармонии человеческой природы, она чувствовала себя очень несчастной, и в день присуждения ей премии Парижской Академией наук она писала
одному из друзей: «Со всех сторон я получаю поздравительные письма, но в силу непонятной иронии судьбы. я
еще никогда не чувствовала себя столь несчастной».
Даже если допустить, вместе с иными мистиками, что духи ангелов имеют мужскую или женскую природу, это все же
еще не образует пола в его полноте, для которой существенно бытие двух существ в
одну плоть, как это имеется в человеке.
Люди «
одни из тварей, кроме способности к разуму и слову, имеют
еще чувственность (το αισθητικό ν), которая, будучи по природе соединена с умом, изобретает многоразличное множество искусств, умений и знаний: занятие земледелием, строение домов и творчество из не-сущего (προάγειν ёк μη οντων), хотя и не из совершенно не сущего (μη ёк μηδαμώς όντων) — ибо это принадлежит лишь Богу — свойственно
одному лишь человеку…
Ее «Бог привел к человеку», очевидно, как неведомую незнакомку, похожую на
одну из тварей, среди которых
еще недавно не оказалось ему помощника.
Мотив пантеона, который все явственнее звучит в упадающем язычестве, стремление собрать в нем всех чтимых богов и ни
одного не пропустить (почему про запас или на всякий случай и ставился жертвенник «θεώ οίγνώστφ» —
еще и неизвестному богу), явно свидетельствует об утрате веры в отдельных богов, о невозможности успокоиться на политеизме, который превращается в дурную множественность или дурную бесконечность.
Три ипостаси сливались
еще в единую общую ипостасность, подобно тому как при отдаленном расстоянии раздельные вершины сливаются в
одну гору.
В
одном лишь трудно сомневаться, именно что искусству суждено
еще загореться религиозным пламенем.
Неточные совпадения
Когда б он знал, какая рана // Моей Татьяны сердце жгла! // Когда бы ведала Татьяна, // Когда бы знать она могла, // Что завтра Ленский и Евгений // Заспорят о могильной сени; // Ах, может быть, ее любовь // Друзей соединила б вновь! // Но этой страсти и случайно //
Еще никто не открывал. // Онегин обо всем молчал; // Татьяна изнывала тайно; //
Одна бы няня знать могла, // Да недогадлива была.
Певец Пиров и грусти томной, // Когда б
еще ты был со мной, // Я стал бы просьбою нескромной // Тебя тревожить, милый мой: // Чтоб на волшебные напевы // Переложил ты страстной девы // Иноплеменные слова. // Где ты? приди: свои права // Передаю тебе с поклоном… // Но посреди печальных скал, // Отвыкнув сердцем от похвал, //
Один, под финским небосклоном, // Он бродит, и душа его // Не слышит горя моего.
Ах, он любил, как в наши лета // Уже не любят; как
одна // Безумная душа поэта //
Еще любить осуждена: // Всегда, везде
одно мечтанье, //
Одно привычное желанье, //
Одна привычная печаль. // Ни охлаждающая даль, // Ни долгие лета разлуки, // Ни музам данные часы, // Ни чужеземные красы, // Ни шум веселий, ни науки // Души не изменили в нем, // Согретой девственным огнем.
Итак, отдавши нужные приказания
еще с вечера, проснувшись поутру очень рано, вымывшись, вытершись с ног до головы мокрою губкой, что делалось только по воскресным дням, — а в тот день случись воскресенье, — выбрившись таким образом, что щеки сделались настоящий атлас в рассуждении гладкости и лоска, надевши фрак брусничного цвета с искрой и потом шинель на больших медведях, он сошел с лестницы, поддерживаемый под руку то с
одной, то с другой стороны трактирным слугою, и сел в бричку.
В фортунку [Фортунка — игра с помощью вертящегося кружка (фортунки).] крутнул: выиграл две банки помады, фарфоровую чашку и гитару; потом опять поставил
один раз и прокрутил, канальство,
еще сверх шесть целковых.