Неточные совпадения
Она и
сама в этом смысле есть,
до известной степени, выражение греховного отпадения мира от Бога, ущербленного богосознания.
— «Логика… есть истина, какова она без покровов, в себе и для себя
самой… изображение бога, каков он в своей вечной сущности
до сотворения природы и какого бы то ни было конечного духа» (Гегель.
Они не замечают при этом, что сегодняшняя «естественная религия» завтра станет уже исторической, и даже более того,
до известной степени становится уже ею в тот
самый момент, когда ощущает себя объективной и кафолической.
При этом, однако, волны мирового океана, сколь бы высоко ни вздымались они, не могут всплеснуться
до неба, коснуться Абсолютного, если
само Оно не воздвигнет лестницы Иаковлей, соединяющей небо и землю.
Ибо (созданный) дух не может исследовать
сам себя: он видит свою глубину
до бездны, но не понимает своего горшечника.
Он созерцанием проникает в него
до бездны, но он не знает его делания, которое скрыто в нем
самом.
Однако Бог сотворил его царем света, но так как он не повиновался, и захотел быть выше всецелого бога, то бог низверг его с его престола и сотворил посреди нашего времени иного царя из того же
самого Божества, из которого был сотворен и господин Люцифер (разумей это правильно: из того салнитера, который был вне тела царя Люцифера) и посадил его на царский престол Люцифера, и дал ему силу и власть, какая была у Люцифера
до его падения, и этот царь зовется И. Христом» (Аврора, 199, § 35-6...
Вся неисходность противоположения единого и всего, заключенная в понятии всеединства, сохраняется
до тех пор, пока мы не берем во внимание, что бытие существует в ничто и сопряжено с небытием, относительно по
самой своей природе, и идея абсолютного бытия принадлежит поэтому к числу философских недоразумений, несмотря на всю свою живучесть.
Всякий миг бытия жаждет прикрепиться к какому-нибудь прежде, чтобы на нем успокоиться, но это прежде неминуемо
само оказывается после, ищет своего собственного прежде, и так
до бесконечности в обе стороны.
Августина, именно о том, что делал Бог
до творения мира, тем
самым расширяется в более общий вопрос об отношении Творца к творению или о реальном присутствии Его во времени, о самоуничижении Тчорца чрез вхождение во временность и как бы совлечение с себя вечности.
Постижение софийности мира дает возможность,
до известной степени, постигать и Софию, а в ней и через нее лучи умного света Божественного, которым
сама она просветлена.
Но знание их было глубже и высшее, чем у нашей науки; ибо наука наша ищет объяснить, что такое жизнь,
сама стремится сознать ее, чтоб научить других жить; они же и без науки знали, как им жить…» «У них не, было веры, зато было твердое знание, что, когда восполнится их земная радость
до пределов природы земной, тогда наступит для них, и для живущих и для умерших, еще большее расширение соприкосновения с целым вселенной» (Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч. Л., 1983.
И можно, конечно, обманывать себя надеждой, что, миновав путь «феноменологии сознания» [Точнее, «Феноменология духа», о которой
сам Гегель писал следующее: «В «Феноменологии духа» я представил сознание в его поступательном движении от первой непосредственной противоположности между ним и предметом
до абсолютного знания» (Гегель.
Следовательно, зло может существовать только
до тех пор, пока существует бытие — благо, с уничтожением же блага — бытия должно уничтожиться и
самое зло: bona tarnen sine mails esse possint, mala vero sine bonis esse non possint, quoniam naturae in quibus sunt, in quantum naturae sunt, utique bonae sunt» [Благо все-таки без зла существовать может, зло же без блага не может существовать, ибо все существующее по
самой природе непременно есть благо (лат.).] [De civ. Dei, XI, 16.
Основная мысль Беме здесь заключается в том, что Мария не имела безгрешности и чистоты
до Благовещения, но вместе с словом Архангела в нее вселилась Jungfrau Sophia, которая, превратившись в männliche Tinctur [Мужская тинктура (здесь: природа) (нем.).], затем и породила «männliche Jungfrau» Христа, почитание же
самой Пресв.
«И навел Господь Бог на человека крепкий сон», экстаз — εκστασιν, по переводу LXX [Так называемая «Септуагинта» — перевод Ветхого Завета на греч. язык, выполненный в Александрии во II в.
до н. э. «70‑ю толковниками» (лат. septuaginta — семьдесят, LXX; отсюда название этого перевода).] (Быт. 2:21), и во время этого таинственного,
самим Богом наведенного сна, помимо его ведома и сознания, органическим выделением его же женской сущности была создана Богом жена.
Однако лишь путем благочестивых браков и брачных зачатий можно дойти
до того Рождения, которое «сотрет главу змея», и
самые страдания беременности получают искупительное значение для жены, прельстившей Адама, по слову апостола: «и не Адам прельщен, но жена, прельстившись, впала в преступление, впрочем, спасется чрез чадородие, если пребудет в вере и любви и святости с целомудрием — μετά σωφροσύνης» (1 Тим.
«Посвящение» в мистерии, по немногим дошедшим
до нас сведениям, сопровождалось такими переживаниями, которые новой гранью отделяли человека от его прошлого [Вот известное описание переживаний при посвящении в таинства Изиды у Апулея (Metam. X, 23): «Я дошел
до грани смерти, я вступил на порог Прозерпины, и, когда я прошел через все элементы, я снова возвратился назад; в полночь я видел солнце, сияющее ясно белым светом; я предстоял пред высшими и низшими богами лицом к лицу и молил их в
самой большой близости» (accessi confinium mortis et calcato Proserpinae limine per omnia vectus elemanta remeavi, nocte media vidi solem candido coruscantem lumine; deos inferos et deos superos accessi coram et adoravi de proximo).
И
самое различие и противопоставление иудеев и языков только
до времени и упразднено Крестом: «Христос есть мир наш, соделавший из обоих одно — ποιήσας τα αμφότερα εν — и разрушивший стоявшую посреди преграду, упразднив вражду Плотию Своею, а закон заповедей учением, дабы из двух создать в себе
самом одного — τους δύο κτίση εν αϋτφ είς ένα, нового человека, устрояя мир и в одном теле примирить обоих — τους αμφότερους εν ένΐ σώματι — с Богом посредством креста, убив вражду на нем» (Ефес. 2:24-6).
Но
сами язычники при этом остаются
до известной степени неповинны в основном грехе язычества, который тяготел над ними как проклятие богоотверженности и тягота изгнания из рая.
2:6-10: «Он, будучи образом Божиим, не почитал хищением быть равным Богу, но уничижил
самого себя, приняв образ раба, сделавшись подобным человекам и по виду став, как человек; смирил себя, быв послушным даже
до смерти, и смерти крестной.
Нет задачи для человека труднее победы над
самим собой, ибо грех проникает во все поры нашего существа, и этого можно
до времени просто только не видеть.
Всякому, имеющему очи, чтобы видеть, становится ясно, что здесь терпит неудачу
самая грандиозная из бывших
до сих пор попыток ее сооружения.
Пред лицом вселенской Красоты даже и
само искусство
до известной степени становится эстетическим мещанством, дорожащим красивостью более, чем Красотой, привязанным к своему месту и имеющим определенное положение в «культуре».
Искусство должно во всяком случае оставаться
самим собой, не опускаясь
до сомнительных экспериментов.
Это выражается в их неумении быть
самим собой, в неспособности подняться
до той духовной свободы, которая присуща христианству.
Неточные совпадения
Ей рано нравились романы; // Они ей заменяли всё; // Она влюблялася в обманы // И Ричардсона и Руссо. // Отец ее был добрый малый, // В прошедшем веке запоздалый; // Но в книгах не видал вреда; // Он, не читая никогда, // Их почитал пустой игрушкой // И не заботился о том, // Какой у дочки тайный том // Дремал
до утра под подушкой. // Жена ж его была
сама // От Ричардсона без ума.
Расстроено оно было скотскими падежами, плутами приказчиками, неурожаями, повальными болезнями, истребившими лучших работников, и, наконец, бестолковьем
самого помещика, убиравшего себе в Москве дом в последнем вкусе и убившего на эту уборку все состояние свое
до последней копейки, так что уж не на что было есть.
Всю дорогу он был весел необыкновенно, посвистывал, наигрывал губами, приставивши ко рту кулак, как будто играл на трубе, и наконец затянул какую-то песню,
до такой степени необыкновенную, что
сам Селифан слушал, слушал и потом, покачав слегка головой, сказал: «Вишь ты, как барин поет!» Были уже густые сумерки, когда подъехали они к городу.
Подошедши к бюро, он переглядел их еще раз и уложил, тоже чрезвычайно осторожно, в один из ящиков, где, верно, им суждено быть погребенными
до тех пор, покамест отец Карп и отец Поликарп, два священника его деревни, не погребут его
самого, к неописанной радости зятя и дочери, а может быть, и капитана, приписавшегося ему в родню.
Председатель отвечал, что это вздор, и потом вдруг побледнел
сам, задав себе вопрос, а что, если души, купленные Чичиковым, в
самом деле мертвые? а он допустил совершить на них крепость да еще
сам сыграл роль поверенного Плюшкина, и дойдет это
до сведения генерал-губернатора, что тогда?