Неточные совпадения
«Очень был рад Вашему письму, — писал Булгаков, — как дружескому рукопожатию в такую годину, когда события
разделяют даже и близких по симпатиям
людей.
Не надо притом смешивать с молитвой ее теософических суррогатов: «концентрации, медитации, интуиции», которые все-таки имеют
дело не с Богом, но с миром, погружают
человека не в Трансцендентное, но в имманентное, божественным хотят подменить Бога, — обман или самообман.
С одной стороны, он
разделял свойственный эпохе испуг пред Кантом, закупорившим
человека в мире явлений и провозгласившим на новых началах религиозный агностицизм или скептицизм.
В совести своей, необманной и нелицеприятной, столь загадочно свободной от естественного человеческого себялюбия,
человек ощущает, что Некто совесть, соведает вместе с ним его
дела, творит суд свой, всегда его видит.
Религия есть порождение божественного духа, не изобретение
человека, но
дело божественного воздействия и влияния на него.
Чем более
человек заставляет в разумном мышлении действовать за себя самое
дело, отказывается от своей обособленности, относится к себе как к всеобщему сознанию, его разум не ищет своего в смысле особного, и тем менее может он впасть в это противоречие, ибо он, разум, и есть самое
дело, дух, божественный дух» (17) [Ср. там же.
Конечно, для философии религия должна казаться ниже ее, как не-философия, но эта, так сказать, профессиональная оценка ничего не изменяет в иерархическом положении религии, которая имеет
дело со всем
человеком, а не с одной только его стороной, и есть жизненное отношение к божественному миру, а не одно только мышление о нем.
Между тем восприятие догмата тоже есть
дело свободы, внутреннего самоопределения
человека, его самотворчества.
В самом
деле, если бы мы увидели
человека, который едва только может видеть искру света или свет самой короткой свечи, и если бы этому
человеку мы захотели дать понятие о ясности и блеске солнца, то, без сомнения, мы должны были бы сказать ему, что блеск солнца несказанно и несравненно лучше и прекраснее всякого света, видимого им.
Если мир содержится в Боге, но не есть Бог, ибо отделен от Божества непереходимой бездной трансцендентности, то и подлинная религия может основываться на нисхождении Божества в мир, на вольном в него вхождении, приближении к
человеку, т. е. на откровении, или, иначе говоря, она необходимо является
делом благодати, сверхприродного или сверхмирного действия Божества в
человеке.
Бог обойдется без нас в
деле Своем, ибо знает пути Свои, но в сердце
человека, затворившего сердце, воцаряется ад — бессилия любви.
Врач Эриксимах говорит об Эросе: «На основании медицины, нашего искусства, думается мне, можно видеть, что Эрос имеет власть не только над душами
людей, силою красоты, но силою многого другого и над прочим, как над телами всех животных, так и над произрастающим из земли, словом сказать, над всем существующим (εν πασι τοις ού'σι), что бог этот велик и дивен и имеет влияние над всем (επί παν τείνει) в
делах, как божеских, так и человеческих» (186 а) [Ср.
Согласно еще более крайнему мнению, принадлежащему Я. Беме, и самый пол есть уже следствие грехопадения, ибо жена создана
человеку уже после его внутреннего отделения от Jungfrau Sophia [
Дева София (нем.).], в первозданном состоянии
человек пребывал сверхполым.
Понятие Jungfrau Sophia резко отличается внеполовым, точнее, полувраждебным характером: вообще вся система Беме отмечена отсутствием эротизма и типической для германства безженностью (которая дошла до апогея в гроссмейстере германской философии Канте). «Die Bildniss ist in Gott eine ewige Jungfrau in der Weisheit Gottes gewesen, nicht eine Frau, auch kein Mann, aber sie ist beides gewesen; wie auch Adam beides war vor seiner Herren, welche bedeitet den irdischen Menschen, darzu tierisch» [Образы Божий, которые принимает вечная
Дева в качестве мудрости Бога, не есть ни мужчина, ни женщина, но и то и другое; как и Адам был и тем и другим перед своим Господом, чем отличался смертный
человек от животного (нем.).] [Ib., Cap.
Эта чистая, непорочная
дева вошла в Марию и составляет нового
человека в священном элементе Бога.
Заметьте, что каждый
человек, посвящающий себя Закону, поддерживает мир и все
дела творения исполняют свою функцию соответствующим образом благодаря ему.
Согласно иному объяснению, это сравнение имеет следующий смысл: подобно тому как сходящие в преисподнюю знают о всех грехах, за которые наказаны, так и
человек, любящий с ревностью, замечает дурные
дела со стороны любимого субъекта, и это наблюдение укрепляет любовь» (Sepher ha Zohar, trad, de Pauly, II, 245a, 568–569).].
Этим он доказывает не что иное, как то, что достоинство образа
человек получил в первом творении, совершенство же подобия получается в конце, т. е.
человек сам должен приобрести его себе своими собственными прилежными трудами в подражание Богу, так как возможность совершенства дана ему в начале чрез достоинство образа, совершенное же подобие он должен получить в конце сам, чрез исполнение
дел.
Одновременно с этим Бог пробуждает в
человеке сознание его тварной свободы тем, что дает ему закон или заповедь: «И заповедал Господь Бог, говоря: от всякого дерева в саду ты будешь есть, а от древа познания добра и зла не ешь от него: ибо в
день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь» (Быт. 2:16–17).
Дело было, конечно, не в том, что она разговаривала с животным, — напротив, в общении с животными было священное преимущество безгрешного
человека.
В религиозном процессе, который и составляет существо мировой истории,
дело идет о спасении от мира, о взыскании Бога
человеком («из глубины воззвах к Тебе, Господи») [Пс. 129:1.], а вместе и о спасении мира.
В самом
деле, каким же образом может оказаться иудейство религией Отца, если оно не знает Сына, который и принес в мир откровение об Отце, «показал в Себе Отца», явил Его
людям, дал им «область быть чадами Божиими», научил их молиться: «Отче наш», «Авва Отче»?
Воплотившийся Бог до конца
разделил судьбу испорченного грехом мира и
человека, до крестной муки и смерти [«На землю сшел еси, да спасеши Адама, и на земли не обрет сего, Владыко, даже до ада снизшел, еси ищай» (Утреня Великой Субботы, Похвалы, статья первая, ст. 25).], и все отдельные моменты земной жизни Спасителя представляют как бы единый и слитный акт божественной жертвы [Интересную литургическую иллюстрацию этой мысли мы имеем в том малоизвестном факте, что богослужения пред Рождеством Христовым включают в себя сознательные и преднамеренные параллели богослужению Страстной седмицы, преимущественно Великой Пятницы и Субботы, и отдельные, притом характернейшие песнопения воспроизводятся здесь лишь с необходимыми и небольшими изменениями.
Поэтому смерть, установляющая естественную прерывность во всех человеческих
делах, а также налагающая неизбежную печать и на все человеческое творчество, спасает
человека и от непрерывности в творчестве зла, а тем ослабляет, парализует его силу.
Тогда
человеку приходится мучительно отделяться от самого себя, т. е. подвергаться «вечным мучениям», «огню вечному», в котором сгорает самость и не-сущие ее
дела.
Федоров же берет теперешнее состояние жизни, как вообще единственно возможное, и хочет лишь расширения магической мощи
человека чрез «регуляцию природы», направленную к целям «общего
дела», т. е. воскрешения.
В нем
люди осуществляют божественную свою силу, являют себя богочеловеками, христами, причем Христос единоличный, Господь Иисус, заменяется в этой своеобразной социально-экономической хлыстовщине Христом коллективным, человечеством, совершающим «общее
дело».
Но это же разделение происходит и во внутреннем существе каждого
человека, ибо нет никого, кто не был бы заражен грехом, а в тоже время был бы совершенно чужд всякого добра [О таком внутреннем рассечении
человека говорит ап. Павел: «Строит ли кто на этом основании (которое есть Христос) из золота, серебра, драгоценных камней, дерева, сена, соломы, — каждого
дело обнаружится, ибо
день покажет, потому что в огне открывается, и огонь испытает
дело каждого, каково оно есть.
Неточные совпадения
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные
люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги
дни!
Условий света свергнув бремя, // Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я в то время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; // В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и
людей // На самом утре наших
дней.
Но Ленский, не имев, конечно, // Охоты узы брака несть, // С Онегиным желал сердечно // Знакомство покороче свесть. // Они сошлись. Волна и камень, // Стихи и проза, лед и пламень // Не столь различны меж собой. // Сперва взаимной разнотой // Они друг другу были скучны; // Потом понравились; потом // Съезжались каждый
день верхом // И скоро стали неразлучны. // Так
люди (первый каюсь я) // От делать нечего друзья.
— Зачем же так неблагосклонно // Вы отзываетесь о нем? // За то ль, что мы неугомонно // Хлопочем, судим обо всем, // Что пылких душ неосторожность // Самолюбивую ничтожность // Иль оскорбляет, иль смешит, // Что ум, любя простор, теснит, // Что слишком часто разговоры // Принять мы рады за
дела, // Что глупость ветрена и зла, // Что важным
людям важны вздоры, // И что посредственность одна // Нам по плечу и не странна?
Кто жил и мыслил, тот не может // В душе не презирать
людей; // Кто чувствовал, того тревожит // Призрак невозвратимых
дней: // Тому уж нет очарований, // Того змия воспоминаний, // Того раскаянье грызет. // Всё это часто придает // Большую прелесть разговору. // Сперва Онегина язык // Меня смущал; но я привык // К его язвительному спору, // И к шутке, с желчью пополам, // И злости мрачных эпиграмм.