Неточные совпадения
Пример подобного
отношения являет тот же Кант, который
в число своих систематически распланированных критик, по мысли его, имеющих обследовать все основные направления и исчерпать все содержание сознания, не включил, однако, особой «критики силы религиозного суждения», между тем как известно, что трансцендентальная характеристика религии запрятана у него во все три его критики [Нам могут возразить, что таковая четвертая критика у Канта
в действительности имеется,
это именно трактат «Die Religion innerhalb der blossen Vernunft» (написанный
в 1793 году, т. е. уже после всех критик),
в наибольшей степени дающий ему право на титул «философа протестантизма».
Такое доктринальное предубеждение против самостоятельного трактования сущности религии и
эта догматическая нетерпимость
в отношении к религии, конечно, составляют личную особенность Канта и не имеют под собой твердой опоры даже
в его собственном философствовании.
В своем
отношении к общей проблеме религии Кант был ослеплен и загипнотизирован собственной религиозной доктриной и потому не мог посвятить трансцендентальному исследованию
этой проблемы того внимания, которого именно от нею требовала бы логика трансцендентализма и простая последовательность.
Религия (как
это справедливо заметил Фейербах) всегда есть раздвоение человека с самим собой,
отношение его к себе как к другому, второму, не-одному, не-единствен-ному, но связанному, соединенному, соотносящемуся [
Эту мысль Л. Фейербах неоднократно высказывает
в «Сущности христианства» и
в «Лекциях о сущности религии».
Поэтому религиозное мироощущение неизменно сопровождается известным разочарованием
в этом мире, пессимизмом
в отношении к данному его состоянию, тем, что иногда зовется «мировой скорбью», но
в то же время пессимизм
этот есть только тень, которую бросает свет радостной веры, сулящей победу над миром, подающей надежду на освобождение и спасение.
Ибо и
это ничто не есть круглый нуль, но является величиной
в высшей степени положительною: именно здесь разумеется то, что существует под покрывалом Майи [
В древнеиндийской философии Майа означает иллюзорность бытия; под «покрывалом Майи» скрывается истинная сущность вселенной.], которое только застилает наш взор миром явлений;
это положительное ничто и составляет подлинную, хотя и трансцендентную для нас действительность, по
отношению к которой и установляется типически религиозное
отношение.
Ничто
в каждом из
этих четырех
отношений есть объект религиозной функции или предмет религиозного
отношения.
В отношении же к духовному нет необходимости, чтобы
это общее чувство разделялось на пять чувств, как бы на пять окон… но, пребывая всецело единым чувством, оно имеет с собой и
в себе пять чувств (или, точнее сказать, более), поколику все они едино суть…
Это признание для теоретического разума может быть названо гипотезой, а по
отношению к пониманию объекта, данного нам путем морального закона (высшего блага), значит по
отношению к потребности
в практическом направлении, верой и притом верой чистого разума, ибо только чистый разум (как
в его теоретическом, так и
в практическом применении) есть тот источник, откуда оно возникает» (Кант. Критика практического разума, пер.
Учение Канта о «разумной вере» страдает половинчатостью,
это полувера-полуразум: хотя ею переступается область познаваемого разумом, но
в то же время разум не хочет отказаться от своего господства и контроля и
в этой чуждой ему области [Для противоречивости и двойственности идей Канта
в вопросе о вере характерна глава «Критики практического разума» под заглавием: «Каким образом возможно мыслить расширение чистого разума
в практическом
отношении, не расширяя при
этом его познания как разума спекулятивного?» Здесь «теоретическое познание чистого разума еще не получает прироста.
Но
это расширение теоретического разума не есть расширение спекуляции, т. е. не дает права делать из
этих понятий позитивное употребление
в теоретическом
отношении (??), так как здесь практический разум делает то, что
эти понятия становятся реальными и действительно получают свои (возможные) объекты.
Следовательно,
это открытие решительно ничего не дает нам
в спекулятивном
отношении…
Есть ли
это язык понятий, подлежащих философской обработке не только
в своем значении, но и
в самом своем возникновении, или же
это суть знаки иной природы и строения, находящиеся
в таком же примерно
отношении к философским понятиям, как образы искусства: о них можно философствовать дискурсивно, но
в наличности своей они даны мышлению.
Конечно, для философии религия должна казаться ниже ее, как не-философия, но
эта, так сказать, профессиональная оценка ничего не изменяет
в иерархическом положении религии, которая имеет дело со всем человеком, а не с одной только его стороной, и есть жизненное
отношение к божественному миру, а не одно только мышление о нем.
Истины религии, открывающиеся и укореняющиеся
в детски верующем сознании непосредственным и
в этом смысле чудесным путем, изживаются затем человеком и
в его собственной человеческой стихии,
в его имманентном самосознании, перерождая и оплодотворяя его [Гартман, среди новейших философов Германии обнаруживающий наибольшее понимание религиозно-философских вопросов, так определяет взаимоотношение между общей философией и религиозной философией: «Религиозная метафизика отличается от теоретической метафизики тем, что она извлекает выводы из постулатов религиозного сознания и развивает необходимые метафизические предпосылки религиозного сознания из
отношения, заложенного
в религиозной психологии, тогда как теоретическая метафизика идет путем научной индукции.
Мысль рождается не из пустоты самопорождения, ибо человек не Бог и ничего сотворить не может, она рефлектируется из массы переживаний, из опыта, который есть отнюдь не свободно полагаемый, но принудительно данный объект мысли [
Эту мысль С. Н. Булгаков впоследствии развил
в своей работе «Трагедия философии» (1920–1921), о которой писал
в предисловии: «Внутренняя тема ее — общая и с более ранними моими работами (
в частности, «Свет невечерний») — о природе
отношений между философией и религией, или о религиозно-интуитивных отношенях между философией и религией, или о религиозно-интуитивных основах всякого философствования.
«
Это чудо есть единое, которое есть не существующее (μη öv), чтобы не получить определения от другого, ибо для него поистине не существует соответствующего имени; если же нужно его наименовать, обычно именуется Единым… оно трудно познаваемо, оно познается преимущественно чрез порождаемую им сущность (ουσία); ум ведет к сущности, и его природа такова, что она есть источник наилучшего и сила, породившая сущее, но пребывающая
в себе и не уменьшающаяся и не сущая
в происходящем от нее; по
отношению к таковому мы по необходимости называем его единым, чтобы обозначить для себя неделимую его природу и желая привести к единству (ένοΰν) душу, но употребляем выражение: «единое и неделимое» не так, как мы говорим о символе и единице, ибо единица
в этом смысле есть начало количества (ποσού άρχαί), какового не существовало бы, если бы вперед не существовала сущность и то, что предшествует сущности.
Поэтому мы не должны устремлять свое размышление
в эту сторону, но должны трактовать его по аналогии с простым, избегая
отношения к множественности и делению».
Следовательно, сознание непостижимости Божией есть познание Божией сущности, и поклоняемся достигнутому не
в том
отношении, какая
это сущность, но
в том, что есть сия сущность» [Там же, 190.
«Тот, кто мудро познал, как надо любить (έ ρφν) Бога, который превыше слова и знания и всяческого
отношения в каком бы то ни было смысле и свободен от природы (έζηρμένου και φύσεως), кто оставит все чувственное и мыслимое, всякое время и вечность (αιώνα) и место, и вполне освободится наконец от всякой действенности (ενεργείας), возбуждаемой чувствами, или словом, или умом, тот достигнет несказанным и непостижимым образом божественной сладости, превосходящей слово и ум;
этот путь и слово ведомы только подающему таковую благодать Богу и удостоившимся ее получить от Бога, здесь не привносится ничего природного или книжного, раз уже все, что может быть сказано или познано, совершенно преодолено и покрыто молчанием» [Migne, 91. col. 1153 (Ambiguorum liber), ό δε θεός απλώς και αορίστως υπέρ πάντα τα οντά εστί, τα περιέχοντα τε καί περιεχόμενα… αρά σωφρόνως ό διαγνούς πώς έρ^ν του θεού δει, του υπέρ λόγον καί γνώσιν και πάσης απλώς της οιασδήποτε παντάπασι σχέσεως, έζηρημένου και φύσεως, πάντα τα αίσθητά καί νοητά καί πάντα χρόνον και αιώνα καί τόπον ασχέτως παρελεύσεται καί πάσης τελευταϊον όλης της Kai αϊσθησιν και λόγον καί νουν ενεργείας εαυτόν ύπερφυώς απογυμνώσας ά'ρ'ρήτως τε καί αγνώστως της υπέρ λόγον καί νουν θείας τερπνότητος έπιτεύξεται, καθ' δν οϊδε τρόπον τε καί λόγον ό την τοιαύτην δωρούμενος χάριν θεός καί οίταύτην παρά θεοΰ λαβείν αξιωθέντες, οϋκετ ουδέν φυσικόν ή γραπτόν έαυτφ συνεπικομιζόμενος, πάντων αύτφ των λεχθήναι ή γνωσθήναι δυναμένων παντελώς ύπερβαθέντων καί κατασιγασθέντων.].
Во всяком случае, идеи и настроения Эккегарта и других мистиков были ему, очевидно, близки,
в частности,
это обнаруживается и
в интересующем нас
отношении.
Хотя он характеризует трансцендентное абсолютное с помощью каббалистического понятия Эн-соф (мы знаем, как проблематично
это понятие, которое, однако, применяется Соловьевым без всякого пояснения), т. е.
в терминах отрицательного богословия, но затем, неправомерно и без всяких объяснений приравнивая его к первой ипостаси, он дедуцирует рационально его
отношение к миру, а следовательно, и их взаимное определение [См. «Философские начала цельного знания» (Собр. соч., т. I, особенно стр.320–321, 347) и «Чтения о богочеловечестве» (т. III, 82 cл.).].
Это совершенно своеобразное
отношение между Абсолютным и относительным может быть определено как самосознание тварности, выражающее собой онтологическое
отношение твари к Творцу [К
этой мысли приближался Шлейермахер
в своем определении религии как «schlechlhinniges Abhängigkeilsgefühl» — чувство (онтологической) зависимости как таковое.].
И, однако,
в то же время нельзя сказать, что Бог есть причина мира, ибо
это значило бы превратить абсолютное
в относительное, поставив трансцендентное
в имманентно-непрерывный ряд причин и следствий, истолковать
отношения между Богом и миром
в смысле причинной, механической зависимости,
в силу которой каждое последующее с необходимостью вытекает из предыдущего.
В отношении к
этому Ничто всякое бытие: божеское ли, или мировое и человеческое, есть уже некое что:
в Ничто возникает что, vom Nichts zu Ichts или zu Etwas [От Ничто к Ichts или к Нечто (нем.).
Однако
это отношение между Богом и природой образует лишь вторую часть проблемы,
в первой же ее части и Беме, и Эккегарт одинаково исходят из того же недифференцированного и бескачественного Ничто,
в котором образуется все.
В вечной природе существуют две области и заключена возможность двух жизней: «огонь или дух», обнаруживающийся как «молния огня» на четвертой ступени, силою свободы (опять и свобода у Беме мыслится вне
отношения к личности, имперсонали-стически, как одна из сил природы) определяет себя к божественному единству или кротости, и благодаря
этому первые 4 стихии становятся или основой для царства радости, или же, устремляясь к множественности и самости, делаются жертвой адского начала, причем каждое начало по-своему индивидуализирует бытие.
Особенно явственно
это сказывается
в отношении к полу и
в принципиальной брезгливости к браку.
Этот анализ ставится
в связь с учением об относительности бытия,
в силу которой всякое бытие есть
в одном
отношении бытие,
в другом — небытие, что раскрывается при анализе движения и изменения.
Потому приличествует, как говорит Платон, не знающему зависти божеству не оставаться
в том actus purissimus, который мы могли бы назвать вечной теогонией и который является поглощающим (verzehrend) по
отношению ко всему вне себя, но сделать
этот actus purissimus [Чистейший акт (лат.).] понятным, различимым фактом (Vorgang), все моменты которого должны бы быть соединены и слажены
в последнем, сведенном к единству сознания» (ib., 304).
Этим средним положением между временем и вечностью, «μεταξύ», и определяется ее своеобразная метафизическая природа
в отношении к временности и тварности.
С одной стороны, он есть некое не по
отношению к
этом/ миру, так что
в применении к нему приходится пользоваться методом отрицательного богословия.
Отношение идей к вещам, Софии к миру, есть
отношение сверхвременного (и
в этом смысле вечного) к временному.
Но
это есть недоразумение еще и
в другом смысле: мир и София вовсе не образуют двух начал или миров, находящихся
в том или ином
отношении между собою,
это — один и тот же мир.
Но
в каком же
отношении стоят
эти понятия к бытию вещей, ideae к res» [Идеи ‹к› вещам (лат.).]?
Точная трансцендентально-логическая формулировка
отношения идей к понятиям, одновременно объединяющая реалистическое и номиналистическое понимание, представляет исключительные трудности для философии, как
это достаточно обнаружилось уже
в средневековом споре реалистов и идеалистов, а равно и
в новейшей философии,
в частности
в современном неокантианстве.
По определению св. Максима Исповедника, «зло и не было и не будет самостоятельно существующим по собственной природе, ибо оно и не имеет
в сущем ровно никакой сущности, или природы, или самостоятельного лика, или силы, или деятельности, и не есть ни качество, ни количество, ни
отношение, ни место, ни время, ни положение, ни действие, ни движение, ни обладание, ни страдание, так чтобы естественно созерцалось
в чем-либо из сущего, и вовсе не существует во всем
этом по естественному усвоению; оно не есть ни начало, ни средина, ни конец».
Далее,
в каком
отношении находятся
эти сыны Божий к Божественным ипостасям?
Новое рождение указано здесь
в качестве задачи супружества, как внутренняя его норма, и на
этой основе строится вся полнозвучная гамма человеческих
отношений в семье,
в которой с такой мудрой прозорливостью усмотрел существо человеческого общества Η. Φ. Федоров: муж, жена, отец, брат, сестра, деды, внуки — во все стороны разбегающиеся побеги и ветви Адамова древа.
Исчерпывающей нормой
отношений между полами не может быть одна влюбленность жениха и невесты, соединенная с отрицанием брака (хотя
в антитетике любви бесспорно присутствует и
этот мотив: влюбленные
в известный момент любви не хотят брака).
Если понимать язычество как некоторый положительный религиозный процесс, то неизбежно возникает вопрос:
в каком же
отношении находится
это его «откровение» к Ветхому, а затем и Новому Завету?
Таково было
отношение к
этому еще
в Ветхом Завете: борьба с культами женских божеств («астарт» [Астарта —
в финикийской религии богиня земного плодородия, любви, а также Луны.
Эта смерть жертвенного животного, с пролитием его крови, имела прямое преобразовательное значение
в отношении к Голгофской жертве, как
это и разъяснено ап. Павлом.
После того как человек допустил
в свое
отношение к миру начало магизма, он отдал сам себя во власть его, и
это констатируется приговором Божийм.
Поэтому и
в окончательном
отношении к учению Федорова ощущается невольная противоречивость: при всей неприемлемости, даже чудовищности «проекта» он не может быть и просто отринут, ибо с ним связано нечто интимное и нужное [Невольно напрашивается на сопоставление с федоровским «проектом общего дела» эсхатологическая мечта Скрябина о создании мистерии, вернее, о художественной подготовке такого мистериального действа, которое должно положить конец
этому зону и явиться гранью между двумя космическими периодами.
Это сделалось неизбежным и даже вполне правомерным, как только по тем или иным причинам была нарушена искренность
отношений между культом и искусством и
в них проник расчетливый утилитаризм, одинаково чуждый природе как религии, так и искусства.
Но
в каком же тогда
отношении находится
этот мир, взлелеянный его творческим усилием, и его красота к тому миру,
в котором мы живем, и к его красоте?
Можно сказать больше,
это всеискусство (или за-искусство), бессловесное, беспредметное, безыскусное, обладает очень высоким самосознанием, чувствует себя несоизмеримым
в отношении к отдельным художественным специальностям, и не согласилось бы променять на них своего бессилия, и, жаждая мирового преображения, удовлетвориться… советом.
Различным оказалось
отношение к
этому вопросу
в церкви восточной и западной.
После совершившегося боговоплощения таким всесовершенным всечеловеческим всеорганизмом является Господь Иисус Христос: входя
в Церковь, которая есть Тело Его, человек входит
в состав
этого абсолютного организма, по
отношению к коему первоначальное мистическое единство Адама-Кадмона является как бы низшей, природной основой.