Неточные совпадения
И
в этот вечер благодатного дня, а еще более на следующий, за литургией, на все глядел я новыми глазами, ибо знал, что и я призван, и я во всем этом реально соучаствую: и для меня, и за меня висел на древе Господь и пролиял пречистую Кровь Свою, и для меня здесь руками иерея уготовляется святейшая трапеза, и меня касается это чтение Евангелия,
в котором рассказывается о вечери
в доме Симона прокаженного и о прощении много возлюбившей жены-блудницы, и мне дано было вкусить святейшего
Тела и Крови Господа моего» [См.: Мф. 26: 6-13.]
И я услышал этот ответ и склонился пред ним, но неповинные страдания и чей-то сарказм густым, непроницаемым облаком легли между Распятием и его
телом, и — я твердо знаю это — здесь,
в этом облаке, тайна и моей собственной жизни.
— Евхаристия (причащение) — христианское таинство, заключающееся
в том, что верующие едят хлеб и пьют вино, которые превратились («пресуществились»)
в истинное
тело и кровь Иисуса Христа; тем самым верующие соединяются с Христом и становятся сопричастными «жизни вечной».
Человек рассматривается здесь как представляющий собой совокупность нескольких оболочек или «
тел» и принадлежащий
в этом качестве к нескольким мирам или «планам».
«Человек имеет
в единой душе и ум, и слово, и единое чувство, хотя оно по пяти естественным потребностям
тела делится на пять чувств.
С другой стороны, «она не имеет ни
тела, ни формы, ни образа, ни качества, ни количества, ни массы; она не имеет места, не видится, не доступна чувственному восприятию; не чувствуется и не ощутима, не имеет нестройности и смятения вследствие материальных влечений, не немощна вследствие чувственных порывов, не нуждается
в свете, не знает перемен, разрушения, разделения, лишения, растяжения, ничего другого из области чувственных вещей.
Ибо сверху донизу, т. е. от небесных сущностей до низших
тел этого мира, всякий порядок природы постольку приближается к божественной ясности, проникает как понимание
в сокрытое [Впрочем, по Эриугене, «и небесные силы необходимо несвободны от незнания, и им остаются неведомы тайны божественной мудрости» (II, стр.28).].
Определив личность как симптом ущемленное» духа
телом, Древе без труда справляется с этим призраком рационализма и совершенно отвергает идею личности
в применении к существу абсолютно духовному.
В этом отношении Эриугена есть самый решительный спиритуалист, и, с его точки зрения, правильнее было бы говорить не о воскресении
тела, а о воскресении от
тела.
«После этой жизни нет возрождения: ибо четыре элемента с внешним началом удалены, а
в них стояла с своим деланием и творением родительница; после этого времени она не имеет ожидать ничего иного, кроме как того, что, когда по окончании этого мира начало это пойдет
в эфир, сущность, как было от века, станет снова свободной, она снова получит
тело из собственной матери ее качества, ибо тогда пред ней явятся
в ее матери все ее дела.
«О сущности, принимающей всякие
тела, следует сказать, что она всегда остается тождественной (ταύτη ν), потому что она ни
в каком случае не выступает из своей способности (δυνάμεως).
Мать земля! из тебя родилась та плоть, которая соделалась ложеснами для воплотившегося Бога, из тебя взял Он пречистое
Тело Свое!
в тебе почил Он тридневен во гроб! Мать земля! Из тебя произрастают хлебный злак и виноградная лоза, коих плод
в святейшем таинстве становится
Телом и Кровью Христовыми, и к тебе возвращается эта святая плоть! Ты молчаливо хранишь
в себе всю полноту и всю лепоту твари.
И эта вечная красота не представится его воображению
в конкретном виде лица, рук или какой-либо части
тела, ни
в виде какой-нибудь беседы или знания.
Окказионализм — направление
в последекартовской философии, пытавшееся обосновать взаимодействие души и
тела как результат непрерывного «чуда» — прямого вмешательства Бога
в каждом конкретном случае.
Ум, которому были бы известны для какого-либо ладного момента все силы, одушевляющие природу, и относительное положение, всех ее составных частей, если бы вдобавок он оказался достаточно обширным, чтобы подчинить эти данные анализу, обнял бы
в одной формуле движения величайших
тел вселенной наравне с движением легчайших атомов: не осталось бы ничего, что было бы для него недостоверно, и будущее, так же как и прошедшее, предстало бы перед его взором» (Лаплас.
Врач Эриксимах говорит об Эросе: «На основании медицины, нашего искусства, думается мне, можно видеть, что Эрос имеет власть не только над душами людей, силою красоты, но силою многого другого и над прочим, как над
телами всех животных, так и над произрастающим из земли, словом сказать, над всем существующим (εν πασι τοις ού'σι), что бог этот велик и дивен и имеет влияние над всем (επί παν τείνει)
в делах, как божеских, так и человеческих» (186 а) [Ср.
Эрос проявляется и
в состоянии
тела, — здоровье и болезни, а потому и «врачебное искусство управляется этим богом», и гимнастика, и земледелие; им же управляются и музыка, которая есть «περί άρμονίαν και υθμόν ερωτικών επιστήμη» (187 с) [Знание любовных начал, касающихся строя и ритма (там же.
Где-то
в глубине души всякий чувствует себя Эндимионом, с легким, стройным, прекрасным
телом, какое просвечивает
в эллинской скульптуре или пластическом танце, а не хромым, «гадким утенком», с неуклюжим
телом, чуждым всякой грации; с ним нельзя примириться, ибо с уродством нельзя родниться.
С наибольшей силой такое воззрение выражено
в неоплатонизме: согласно учению Плотина,
тело само по себе есть дурное, злое начало.
Напротив,
в платонизме понимание
тела как зла, оков и темницы для духа (выраженное с наибольшей силой
в «Федоне» и отчасти «Федре») еще борется с более положительным к нему отношением, которое высшего напряжения достигает
в платоновской эротике.
Поэтому аскетический мотив учения Платона следует понимать не
в смысле метафизического осуждения
тела, но как требование практического, религиозно-этического аскетизма, — во имя борьбы с греховной плотью ради победы духа, приводящей к просветлению и
тела.
Поэтому и христианский аскетизм не различается от буддийского, а религия спасения
тела обвиняется
в принципиальной вражде к телесности.
Самого Платона от этого дурного, буддийского аскетизма спасала не только его собственная эротическая философия,
в основе которой лежал, конечно, глубокий жизненный опыт, но и светлое небо греческой религии,
в которой, при всей ее ограниченности, вообще свойственной политеизму, была, однако, глубоко почувствована святость
тела.
Народ-художник, умным очам которого открылась нетленная красота
тела, не мог окончательно проклясть и осудить
тело, а Платон был слишком сыном своего народа и его религии, чтобы совершить такую измену национальному гению эллинства, — он, который умное видение этого мира положил
в основу своей философии.
Именно
в этом пункте отчетливее, чем
в каком-либо другом, обозначается вся противоположность учения Плотина христианской проповеди о спасении и воскресении
тела, вере
в воскресение Христово и всеобщее грядущее воскресение.
При воплощении душа «теряет крылья и попадает
в оковы
тела», «погребается и остается
в темнице», «души по необходимости становятся амфибиями, невольно ведя жизнь
в тамошней и здешней области» (Enn. IV, lib. VIII, cap. IV).
«Душа становится дурной (κακή)
в соединении с
телом, делаясь подобострастной ему и во всем соглашаясь с ним» (Enn. I, lib.
Вот важнейшее место, сюда относящееся: «если душа благодаря ускоренному уходу освобождается от
тела, то она ни
в каком отношении не терпит ущерба и познала природу зла с тем, чтобы открылись заключенные
в ней силы и обнаружились энергии творчества, которые оставались бы втуне при спокойном пребывании
в бестелесном, ибо никогда не могли бы перейти
в действие, и от души осталось бы скрытым, что она имеет» (Enn. IV, Lib. VIII, cap. 5).], а
в неблагоприятном душа загрязняется и, для того чтобы освободиться от телесных оков, должна подвергнуться очистительному процессу, которым является многократное перевоплощение
в различные
тела.
Очевидна связь,
в которой находится здесь метафизическое отрицание
тела с учением о перевоплощении,
в котором отрицается индивидуальность
тела, навеки связанного с данной душой.
Хула на
тело связана с метафизической хулой на мир [Тем не менее Плотин остается еще настолько эллином, что отношение к мирозданию некоторых гностических сект, которое некоторые историки,
в числе их Целлер, распространяют и на христианство (см.: Zeller. Die Phil. d. Gr. II, Th.
Мы должны, пока имеем
тело, оставаться
в жилище, приуготованном нам доброй сестрой душой» (Enn. II, Lib. IX, cap. 18).], — от света, эманирующего из «Εν Плотина, на землю ложатся преимущественно тени.
Уклон
в сторону принципиального осуждения
тела ощутим, напр.,
в оригеновском спиритуализме.
Так именно солнце, луна, звезды, ангелы получили назначение служить миру и тем душам, которые, вследствие крайних уклонений ума, получили нужду
в этих грубых и плотных
телах: ради этих именно существ, которым это было необходимо, устроен был и этот видимый мир.
Мысль о бестелесности тварей
в первоначальном состоянии ясно выражена
в Началах, 1, 7, 4–5 (где говорится, что суета, которой подчинилась тварь, «не что иное, как
тела, ибо хотя
тело святых и эфирно; но все же материально»).
Телу придается
в нем положительное и безусловное значение.
Лишь
в нем одном из всех мировых религий
тело не гонится, но прославляется, ибо Христос есть Спаситель не только душ от греха, но, вместе с тем и тем самым, и «Спаситель
тела».
Павел: «если есть
тело душевное, есть и духовное — πνευματικόν» (1 Кор. 15:44), и именно такая телесность и содержит
в себе онтологическую норму
тела.
Напротив, телесность
в смысле отрицания духовности есть лишь определенное состояние
тела, и притом болезненное, а не его сущность.
Идеи —
тела конкретно окачествованы и ни
в каком смысле не повторяют друг друга: каждая идея ощущает себя по-своему, т. е. имеет индивидуальное
тело, есть телесная энтелехия [Говоря о телесности, мы обсуждаем лишь общефилософскую сторону вопроса, оставляя без внимания разные «планы» телесности.
Для философского понимания телесности эти различия несущественны, и
тела разных «планов» сливаются
в общем понятии
тела.].
Следовательно, Бог как Творец
в творении имеет
тело.
Об этом свидетельствует нам духовный опыт святых, стяжавших благодать св. Духа и ософиенных
в земном
теле своем: они испытывали духовное услаждение всеми своими чувствами (ср., напр., рассказ Мотовилова [О цели христианской жизни.
При этом не понимают, что аскетическая борьба с чувственностью
в христианстве проистекает именно из любви к ноуменальной, софийной чувственности, или красоте духовной, и вражда с
телом мотивируется здесь высшею любовью к
телу, что яснее всего выражается
в почитании св. мощей, как духоносного, просветленного
тела.
И то, что мы
в мире дальнем познаем как стремление каждого земного существа к своей идее, как эрос творчества, муку и тревогу всей жизни, то
в мире умопостигаемом, «
в небе», есть предвечно завершенный блаженный акт, эротическое взаимопроникновение формы и материи, идеи и
тела, духовная, святая телесность.
77 к «Введению».], имеет значение вполне относительное лишь
в сравнении с более тяжелым и менее восприимчивым
телом материальным или физическим, но и эти
тела «высших планов» пред ставляют собою еще материю или «землю» (почему и Geisteswissenschaft, как мы уже указывали, исповедует утонченный гилозоистический материализм [Гилозоизм — учение о всеобщей одушевленности.]).
В применении к святой телесности противоположение духа и
тела, спиритуализма и материализма, теряет всякий смысл, ибо оно возникает лишь вследствие несоответствия, несовпадения, неадекватности того и другого.
Здесь имеется полное и совершенное взаимопроникновение
тела и духа
в едином жизнетворя щем акте «вечнующей жизни».
Отсюда следует, между прочим, что самая эта антитеза духа и
тела, столь излюбленная у метафизиков и моралистов, выражает собой не изначальную сущность
тела, но лишь известную его модальность, определенное состояние телесности (или, что
в данном случае есть одно и то же, духовности), но не ее существо; отсюда понятна и неизбежная ограниченность и связанная с нею ложность одинаково как спиритуализма, так и материализма,
в которых допускается одна и та же ошибка: модальность, состояние, смешивается с самым существом телесности и сопряженной с ней духовности.
Если устранить эту причину пространственности, предположив полную и совершенную организованность мирового
тела, при которой ничто ничего не вытесняет, но все существует
в единстве, тогда, очевидно, реальность пространства исчезает, оно становится чистой потенциальностью.
Эта внутренняя форма, осуществляющаяся
в духовном
теле, остается недоступной нашему теперешнему опыту, скованному реальной пространственностью мира.