Неточные совпадения
Для теософического гностицизма, для «(ieisteswissenschaft» [Науки о
духе (нем.) — термин
В. Дильтея и неокантианцев.], принципиально познаваемо все, Бог и мир,
так же как и для гегельянства.
Личность есть
дух лишь как конечный, ибо только таковой
в качестве предпосылки имеет телесность, от которой он должен отличать себя как
дух, отстаивая свою духовность; абсолютный
же дух,
в котором нет места
такому различению, не может разумным образом определяться как личность.
История мысли подчеркнула, однако, скорее второе понимание —
в духе эманативного монизма (
так преломилось это учение, напр., у Я. Беме; быть может,
в нем
же следует искать прототип учения Спинозы об единой субстанции, существующей во многих модусах и атрибутах).
Столь
же в бемовском
духе развито и следующее объяснение мирового зла и несовершенства из божественной полноты: «На вопрос, почему Бог не создал всех людей
таким образом, чтобы они руководствовались одним только разумом, у меня нет другого ответа, кроме следующего: конечно, потому что у него было достаточно материала для сотворения всего, от самой высшей степени совершенства до самой низшей; или, прямее говоря, потому, что законы природы его настолько обширны, что их было достаточно для произведения всего, что только может представить себе бесконечный ум» (ib., 62)134.].
Абсолютный
дух не разделяется при этом своем произведении
в своем основном существе и не теряет своей целостности,
так же как слово исходит, но не отходит от меня.
Таким образом воля высказывается чрез схватывание из себя самой, как выдыхание или откровение: и это
же исхождение из воли
в речи или дыхании есть
дух Божества (Gottheit) или третье лицо, как предали древние…
Духовный источник мироутверждения заключается
в обращенности
духа ко многому и отвращенности от Божественного единого ничто [Эта жизнь (тварности и раздора) должна прийти
в ничто…
таким образом
в той
же жизни,
в какой я ощущаю свою яйность (Ichheit), грех и смерть; она должна сойти
в ничто, ибо
в жизни, каковая есть Бог во мне, я враждебен смерт и и греху; и по жизни, которая есть еще
в моей яйности, я чужд ничто как Божеств» (dem Nichts als der Gottheit) (IV, 359, § 63).
Отсюда следует, между прочим, что самая эта антитеза
духа и тела, столь излюбленная у метафизиков и моралистов, выражает собой не изначальную сущность тела, но лишь известную его модальность, определенное состояние телесности (или, что
в данном случае есть одно и то
же, духовности), но не ее существо; отсюда понятна и неизбежная ограниченность и связанная с нею ложность одинаково как спиритуализма,
так и материализма,
в которых допускается одна и та
же ошибка: модальность, состояние, смешивается с самым существом телесности и сопряженной с ней духовности.
Духа при Благовещении: имеем ли мы здесь исключительное изобилие благодати для бессменного зачатия Божественного Сына или
же [
Так в загадочном дерзновении своем утверждает А. Н. Шмидт.] некий образ боговоплощения?
Ложный спиритуализм
в любви есть
такая же ошибка эротического суждения, как и голая чувственность, обнаженная похоть, ибо истинным объектом любви является воплощенный
дух или одуховленная плоть [Каббала дает
такое объяснение брака: «Все
духи и души, раньше чем они отправляются
в этот (низший) мир, состоят из мужской и женской части, которые (наверху) соединены
в одно существо.
В недрах
же духа всякий человек остается все-таки двуполым, потому что иначе невозможна была бы его жизнь.
И то, что змей вовлек жену
в разговор о Боге, вступил с ней
в духовное общение на
такой почве, которая всецело составляла достояние их супружеского любовного единомыслия, явилось со стороны жены уже духовной изменой Адаму, как бы духовным любодейством с загадочным существом, по плоти принадлежащим к животному царству, по
духу же к какому-то чуждому и недоброму, для нее доселе неведомому миру.
Дюма, сделавший себе репутацию защитника и идеалиста женщин, даже падших ("Дама с камелиями"), тогда уже напечатал беспощадный анализ женской испорченности — роман"Дело Клемансо"и в своих предисловиях к пьесам стал выступать
в таком же духе. Даже тут, в присутствии своей супруги, он не затруднился повести разговор на тему безыдейности и невежественности светских женщин… и в особенности русских. У него вырвалась, например, такая подробность из их интимной жизни:
— Извините меня, господа, — начал граф Заваров и немного прикрыл глаза. — Я слушал ваш разговор, — теперь ведь всюду идут разговоры
в таком же духе, — и мне кажется, все эти заботы о подъеме руководящего класса лишены всякого серьезного… как бы это сказать?.. базиса, что ли…
Неточные совпадения
«Не спится, няня: здесь
так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О чем
же, Таня? Я, бывало, // Хранила
в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых
духов и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: // Что знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
—
В таком случае знаете ли что, — сказал <Костанжогло>, — поезжайте к нему теперь
же. У меня стоят готовые пролетки. К нему и десяти верст <нет>,
так вы слетаете
духом. Вы даже раньше ужина возвратитесь назад.
Самая полнота и средние лета Чичикова много повредят ему: полноты ни
в каком случае не простят герою, и весьма многие дамы, отворотившись, скажут: «Фи,
такой гадкий!» Увы! все это известно автору, и при всем том он не может взять
в герои добродетельного человека, но… может быть,
в сей
же самой повести почуются иные, еще доселе не бранные струны, предстанет несметное богатство русского
духа, пройдет муж, одаренный божескими доблестями, или чудная русская девица, какой не сыскать нигде
в мире, со всей дивной красотой женской души, вся из великодушного стремления и самоотвержения.
Губернаторша, сказав два-три слова, наконец отошла с дочерью
в другой конец залы к другим гостям, а Чичиков все еще стоял неподвижно на одном и том
же месте, как человек, который весело вышел на улицу, с тем чтобы прогуляться, с глазами, расположенными глядеть на все, и вдруг неподвижно остановился, вспомнив, что он позабыл что-то и уж тогда глупее ничего не может быть
такого человека: вмиг беззаботное выражение слетает с лица его; он силится припомнить, что позабыл он, — не платок ли? но платок
в кармане; не деньги ли? но деньги тоже
в кармане, все, кажется, при нем, а между тем какой-то неведомый
дух шепчет ему
в уши, что он позабыл что-то.
Попробовавши устремить внимательнее взор, он увидел, что с дамской стороны тоже выражалось что-то
такое, ниспосылающее вместе и надежду, и сладкие муки
в сердце бедного смертного, что он наконец сказал: «Нет, никак нельзя угадать!» Это, однако
же, никак не уменьшило веселого расположения
духа,
в котором он находился.