Неточные совпадения
«Этот живой и действующий моральный
порядок есть сам Бог, мы не нуждаемся
в ином Боге и не можем иного постигнуть».
Но как бы восхищенный и
в энтузиазме покоится он
в уединении, никуда не склоняясь и даже не обращаясь вокруг себя, стоя твердо и как бы сделавширь неподвижностью (στάσις); и о прекрасном не думает он, находясь уже выше прекрасного, выше хора добродетелей, подобный человеку, который проник
в самое внутреннее святилище и оставил позади себя
в храме изображения богов, и, лишь выходя из святилища, впервые встречает их, после внутреннего созерцания и обращения с тем, что не есть ни образ, ни вид, но сама божественная сущность; образы же, следовательно, были бы предметами созерцания второго
порядка.
Ибо сверху донизу, т. е. от небесных сущностей до низших тел этого мира, всякий
порядок природы постольку приближается к божественной ясности, проникает как понимание
в сокрытое [Впрочем, по Эриугене, «и небесные силы необходимо несвободны от незнания, и им остаются неведомы тайны божественной мудрости» (II, стр.28).].
«Поэтому должна быть принята такая причинность, чрез которую нечто совершается, без того, чтобы эта причина не определялась далее еще через какую-либо предшествующую причину по необходимым законам, т. е. через абсолютную спонтанность причин, которые бы от себя начинали ряд явлений, протекающих по законам природы, следовательно, трансцендентальную свободу, без которой даже
в развитии природы
порядок явлений со стороны причин никогда не является полным» (370).
Но
в вечности обосновано все временное, и нет настоящего, прошедшего и будущего: все неподвижно, сверхвременно есть
в связи и свершении, — этой связью и обосновывается объективный
порядок временного становления, конкретное время, — «времена и сроки».
Эта ошибка опять-таки проистекает из смешения двух разных
порядков идей и состоит
в переводе на язык временности и становления того, что являет собой вечную основу мира,
в чем нет прежде и после, нет самого времени.
«Четвертая ипостась», приемля
в себе откровение тайн божественных, вносит чрез себя и для себя различение,
порядок, внутреннюю последовательность
в жизни Божественного Триединства, она воспринимает единое и всецелое божество как триипостасное — Отца, Сына и Св.
«Зла нет и
в теле, ибо безобразие и болезнь есть недостаток формы и отсутствие
порядка» (IV, 27) [Ср. там же.
Православная Церковь чтит зачатие Богоматери, предвозвещенное ангелом «богоотцам» Иоакиму и Анне (подобно тому, как она чтит и зачатие св. пророка Иоанна Предтечи), но
в то же время не изъемлет этого зачатия из общего
порядка природы, не провозглашает его «непорочным»
в католическом смысле [
В службе Зачатию Богородицы (Минея месячная, декабрь),
в стихирах на «Господи воззвах» читаем: «Пророческая речения ныне исполняются: гора бо святая
в ложеснах водружается; лествица божественная насаждается: престол великий царев приуготовляется: место украшается боговходимое; купина неопалимая начинает прозябати, мироположница святыни уже истекает…
Время вовсе не есть пустая форма,
в которой размещаются разные предметы без связи и
порядка, и не есть только форма восприятия, какой его знает Кант.
Насколько хозяйство содержи;
в себе элемент творчества, хотя бы и самого низшего
порядка, оно действительно сближается с искусством.
Приближаясь к этому
порядку вопросов, мы вступаем
в круг идей глубокого русского мыслителя Η. Φ. Федорова.
Ощущается постоянное стремление смягчить, овлажнить мужскую жесткость власти, превратить ее
в эротический союз,
в котором
порядок совмещался бы с полной свободой и явлена была бы тайна свободного повиновения и повинующейся свободы.
Власть же, облеченная
в стальные латы государственно-правового строя, тщетно разрешает неразрешимую проблему соединения личной свободы во всем ее своеобразии и единообразного, для всех равного
порядка.
Скорее в обморок, теперь оно
в порядке, // Важнее давишной причина есть тому, // Вот наконец решение загадке! // Вот я пожертвован кому! // Не знаю, как в себе я бешенство умерил! // Глядел, и видел, и не верил! // А милый, для кого забыт // И прежний друг, и женский страх и стыд, — // За двери прячется, боится быть в ответе. // Ах! как игру судьбы постичь? // Людей с душой гонительница, бич! — // Молчалины блаженствуют на свете!
Неточные совпадения
Ей нравится
порядок стройный // Олигархических бесед, // И холод гордости спокойной, // И эта смесь чинов и лет. // Но это кто
в толпе избранной // Стоит безмолвный и туманный? // Для всех он кажется чужим. // Мелькают лица перед ним, // Как ряд докучных привидений. // Что, сплин иль страждущая спесь //
В его лице? Зачем он здесь? // Кто он таков? Ужель Евгений? // Ужели он?.. Так, точно он. // — Давно ли к нам он занесен?
Траги-нервических явлений, // Девичьих обмороков, слез // Давно терпеть не мог Евгений: // Довольно их он перенес. // Чудак, попав на пир огромный, // Уж был сердит. Но, девы томной // Заметя трепетный порыв, // С досады взоры опустив, // Надулся он и, негодуя, // Поклялся Ленского взбесить // И уж
порядком отомстить. // Теперь, заране торжествуя, // Он стал чертить
в душе своей // Карикатуры всех гостей.
Ее тревожит сновиденье. // Не зная, как его понять, // Мечтанья страшного значенье // Татьяна хочет отыскать. // Татьяна
в оглавленье кратком // Находит азбучным
порядком // Слова: бор, буря, ведьма, ель, // Еж, мрак, мосток, медведь, метель // И прочая. Ее сомнений // Мартын Задека не решит; // Но сон зловещий ей сулит // Печальных много приключений. // Дней несколько она потом // Всё беспокоилась о том.
Один среди своих владений, // Чтоб только время проводить, // Сперва задумал наш Евгений //
Порядок новый учредить. //
В своей глуши мудрец пустынный, // Ярем он барщины старинной // Оброком легким заменил; // И раб судьбу благословил. // Зато
в углу своем надулся, // Увидя
в этом страшный вред, // Его расчетливый сосед; // Другой лукаво улыбнулся, // И
в голос все решили так, // Что он опаснейший чудак.
— Напротив, всё
в наилучшем
порядке, и брат мой отличнейший хозяин.