Неточные совпадения
Места для веры и откровения здесь не остается, н если и можно говорить об откровениях высших сфер
в смысле «посвящения», то и это посвящение, расширяя область опыта, качественно ее не переступает, ибо и иерархии эти принадлежат тоже еще к «
миру», к области имманентного.
Вступление
в новые плоскости
мира, конечно, разбивает прежнюю ограниченность, оно разрушительно для грубого материализма (хотя на его
место, быть может, ставит материализм же, лишь более утонченный), но оккультизм может оставаться атеистичен, поскольку, расширяя
мир, он еще более замыкает его
в себе.
Учение Платона об идеях, вершиной которых является идея Блага, само Божество, необходимо имеет два аспекта, вверх и вниз: идеи имеют самосущее бытие
в «умном
месте», представляя собой нечто трансцендентное мировому бытию, как быванию, но они же его собой обосновывают, бытие причастно им, а они бытию, между двумя
мирами существует неразрывная связь — причины и следствия, основы и произведения, эроса и его предмета и т. д.
Мир идей у Платона образует самостоятельную софийную фотосферу, одновременно и закрывающую и открывающую то, что за и над этой сферой — само Божество; идеи у Платона остаются
в неустроенной и неорганизованной множественности, так что и относительно верховной идеи блага, идеи идей, не устранена двусмысленность, есть ли она Идея
в собственном и единственном смысле или же одна из многих идей, хотя бы и наивысшая (особое
место в этом вопросе занимает, конечно, только «Тимей» с его учением о Демиурге [«Демиург» по-греч. означает «мастер», «ремесленник», «строитель»; у Платона — «Творец», «Бог».
Зачем и почему происходит эта эманация
мира из единого Ничто, на это не может быть ответа, и не находим его мы и
в учении Плотина:
мир происходит потому, что вода не может не изливаться из переполненного сосуда, а созревший плод не отваливаться от ветки, но
в то же время
мир является у Плотина
местом для исправления и вразумления душ, отяжелевающих и испадающих из лона абсолютного.
Практическое устремление религии Abgeschiedenheit есть буддийская нирвана, не только акосмизм, но и антикосмизм: вырваться из
мира, который возникает чрез раздвоение твари и Бога,
в изначальное божественное ничто. Очевидно, это воззрение не дает
места идее истории, мирового процесса, мирового свершения: идеал восстановления первоначального состояния, апокатастасйс, есть здесь голое отрицание
мира.
Свобода как ничто… возрождение
в ничто (нем.).], и плоть
мира должна некогда сгореть, совлечься, уступить
место небесной, ангельской плоти.
Творение есть поэтому и акт безмерного смирения Абсолютного, которое совлекается актуальности своей: любовь-смирение, эта предельная и универсальная добродетель христианства, есть и онтологическая основа творения. Давая
в себе
место миру с его относительностью, Абсолютное
в любви своей смиряется пред тварью, — воистину неисследимы глубины божественной любви-смирения!
В ней отводится соответствующее
место творчески-катастрофическим моментам бытия, каковыми являются
в жизни отдельного лица его рождение и смерть, а
в жизни
мира — его сотворение и конец, или новое творение («се творю все новое».
«Знаменитый символ пещеры у Платона, — пишет А. А. Тахо-Годи
в комментарии к этому
месту диалога, — дает читателю образное понятие о
мире высших идей и
мире чувственно воспринимаемых вещей, которые суть не что иное, как тени идей, их слабые копии и подобия» (там же.
В утверждении софийности понятий лежит коренная ложь учения Гегеля, с этой стороны представляющего искажение платонизма, его reductio ad absurdum [Приведение к нелепости (лат.).], и «мудрость века сего» [Ибо мудрость
мира сего есть безумие пред Богом (1 Кор. 3:19).], выдающего за Софию (сам Гегель, впрочем, говорит даже не о Софии, понятию которой вообще нет
места в его системе, но прямо о Логосе, однако для интересующего нас сейчас вопроса это различие не имеет значения).
Но рядом с этим
мир имеет и низшую «подставку» — υποδοχή [Более точный перевод: подоснова, «субстрат» (греч.).], которая есть «
место» распавшейся, актуализированной множественности, находящей свое единство лишь во временно-пространственном процессе,
в становлении, бытии-небытии; слои бытия переложены здесь слоями небытия, и бытие находится
в нерасторжимом, как свет и тень, союзе с небытием.
С одной стороны, оно есть ничто, небытие, но, с другой — оно же есть основа этого становящегося
мира, начало множественности или метафизическое (а затем и трансцендентальное)
место этого
мира, и
в этом именно смысле Платон и определяет материю как «род пространства (το της χώρας), не принимающий разрушения, дающий
место всему, что имеет рождение» (52 а) [Ср. там же. С. 493.].
Мир идеальный, софийный, остается по ту сторону такого бытия-небытия, иначе говоря,
в нем нет
места материи — ничто, и если и можно говорить о его бытии — сущести, то лишь
в особом смысле сверхбытия, до которого не достигает тень небытия.
Поэтому пустого, бескачественного «
места», каким является материя для греческого идеализма,
в мире нельзя уже найти.
Таким образом, возможность зла и греха, как актуализации ничто, была заранее дана
в мироздании: благость и любовь, проявившиеся
в творении
мира, не остановились и перед тем, чтобы смириться, дав
место бунтующему, хаотическому ничто, которое возможность самоутверждения получает лишь благодаря всему, как тьма и тень получают свое бытие только от света, хотя и стремятся с ним соперничать.
Т. 1. С. 43).], принадлежит центральное
место в космологии еврейской Каббалы, согласно которой весь
мир имеет его образ, есть антропокосмос [
В одной из древних литургий человек характерно называется κόσμου κόσμος».].
Однако по природе своей, по своему иерархическому
месту в творении,
в мире, человек имеет преимущество пред ангелами, ему
в большей степени принадлежит полнота образа Божия.
Неточные совпадения
О себе приезжий, как казалось, избегал много говорить; если же говорил, то какими-то общими
местами, с заметною скромностию, и разговор его
в таких случаях принимал несколько книжные обороты: что он не значащий червь
мира сего и не достоин того, чтобы много о нем заботились, что испытал много на веку своем, претерпел на службе за правду, имел много неприятелей, покушавшихся даже на жизнь его, и что теперь, желая успокоиться, ищет избрать наконец
место для жительства, и что, прибывши
в этот город, почел за непременный долг засвидетельствовать свое почтение первым его сановникам.
Долго бы стоял он бесчувственно на одном
месте, вперивши бессмысленно очи
в даль, позабыв и дорогу, и все ожидающие впереди выговоры, и распеканья за промедление, позабыв и себя, и службу, и
мир, и все, что ни есть
в мире.
Если Ольге приходилось иногда раздумываться над Обломовым, над своей любовью к нему, если от этой любви оставалось праздное время и праздное
место в сердце, если вопросы ее не все находили полный и всегда готовый ответ
в его голове и воля его молчала на призыв ее воли, и на ее бодрость и трепетанье жизни он отвечал только неподвижно-страстным взглядом, — она впадала
в тягостную задумчивость: что-то холодное, как змея, вползало
в сердце, отрезвляло ее от мечты, и теплый, сказочный
мир любви превращался
в какой-то осенний день, когда все предметы кажутся
в сером цвете.
Год прошел со времени болезни Ильи Ильича. Много перемен принес этот год
в разных
местах мира: там взволновал край, а там успокоил; там закатилось какое-нибудь светило
мира, там засияло другое; там
мир усвоил себе новую тайну бытия, а там рушились
в прах жилища и поколения. Где падала старая жизнь, там, как молодая зелень, пробивалась новая…
— Что кричишь-то? Я сам закричу на весь
мир, что ты дурак, скотина! — кричал Тарантьев. — Я и Иван Матвеич ухаживали за тобой, берегли, словно крепостные, служили тебе, на цыпочках ходили,
в глаза смотрели, а ты обнес его перед начальством: теперь он без
места и без куска хлеба! Это низко, гнусно! Ты должен теперь отдать ему половину состояния; давай вексель на его имя; ты теперь не пьян,
в своем уме, давай, говорю тебе, я без того не выйду…