Неточные совпадения
Вот почему, вообще говоря, так трудно определить момент уверования или утраты веры, ибо и действительности уверование всегда и непрерывно вновь совершается, есть единый растянутый во времени акт, и всегда неверие, как темная трясина, подстерегает каждое неверное
движение, каждое колебание на пути веры [Отсюда следует, между прочим,
в какой иллюзии находятся некоторые протестантские секты (баптисты, методисты), внушающие последователям своим умеренность
в их совершившейся уже спасенности; и насколько мудрее и здесь оказывается православие, которое остерегает от этой уверенности как гибельной иллюзии («прелести»), указывая на необходимость постоянной борьбы с миром, «списания», но не «спасенности».].
Сказанное дает основание и для суждения о пределах религиозного гнозиса, или вообще о гностическом направлении
в религии, которое всегда существовало,
в настоящее же время проявляется с наибольшею силой, с одной стороны,
в метафизическом рационализме, а с другой —
в так называемом теософическом
движении, точнее,
в современном оккультизме.
Эта эволюция не имеет конца и предела; абсолютное для этого радикального эволюционизма существует лишь
в качестве возможности беспредельного
движения, т. е. «дурной бесконечности» [«Дурная, или отрицательная, бесконечность, — по Гегелю, — есть не что иное, как отрицание конечного, которое, однако, снова возникает и, следовательно, не снимается; или, иными словами, эта бесконечность выражает только долженствование снятия конечного» (Гегель.
Диалектическое противоречие
в смысле Гегеля проистекает из общего свойства дискурсивного мышления, которое, находясь
в дискурсии [Дискурсия (от лат. discursus — довод, аргумент) — рассудочное (или логическое) мышление, мышление с помощью понятий.],
в непрерывном
движении, все время меняет положение и переходит от одной точки пути к другой; вместе с тем оно, хотя на мгновение, становится твердой ногой
в каждой из таких точек и тем самым свой бег разлагает на отдельные миги, на моменты неподвижности (Зенон!)
[Имеются
в виду знаменитые апории Зенона, направленные против возможности
движения («Ахилл», «Стрела», «Стадий», «Дихотомия»).].
Разумеется, при всякой такой задержке
в дискурсивном беге обнаруживается вся произвольность каждой остановки, а вместе и необходимость «снятия» ее или дальнейшего
движения к новой точке, опять для нового «снятия».
К счастью, дело обстоит наоборот: религия не утверждается на рассудочном постижении, она стоит
в самой себе, и, напротив, для нее указанная антиномия как раз создает постоянный и незаменимый импульс, она есть нерв религии, придает ей глубину и
движение и, хотя и неразрешимая, она постоянно разрешаема
в религиозной жизни, вновь и вновь переживаясь как источник религиозных озарений
в пламени веры.
Напротив, Аристотель, восходя по лестнице форм
в их естественной иерархии, приходил к форме всех форм, имеющей содержанием только себя, мышление мышления (νόησις της νοήσεως), первое движущее (πρώτον κινούν), составляющее и источник всякого
движения, и его предмет, как всеобщее стремление и любовь (ой κινούμενον κινεί… κινεί δε ως έρώμενον); эта Форма вообще и есть Божество.
Далее доказано, что она не подвержена никакому аффекту или качественному изменению; все же остальные
движения следуют лишь за переменой места» (1073 а) [Ср. перевод А.
В. Кубицкого: Аристотель.
История догматических
движений в эпоху вселенских соборов.
От сего-то стали поклоняться кто солнцу, кто луне, кто множеству звезд, кто самому небу вместе с светилами, которым дали править
в мире и качеством и количеством
движения, а кто стихиям: земле, воде, воздуху, огню» [Иб., 23–24.].
Хотя Он нигде, но все чрез Него, а
в Нем, как не существующем, ничто (ως μη δντι μηδέν) из всего, и напротив, все
в Нем, как везде сущем; с другой стороны, чрез Него все, потому что Он сам нигде и наполняет все как всюду сущий» (S. Maximi Scholia in 1. de d. п., col. 204–205).], αΰτΟ δε ουδέν (и именно ουδέν, а не μηδέν), как изъятое из всего сущего (ως πάντων ύπερουσίως έξηρημένων), ибо оно выше всякого качества,
движения, жизни, воображения, представления, имени, слов, разума, размышления, сущности, состояния, положения, единения, границы, безграничности и всего существующего» (ib.) [Св. Максим комментирует эту мысль так: «Он сам есть виновник и ничто (μηδέν), ибо все, как последствие, вытекает из Него, согласно причинам как бытия, так и небытия; ведь само ничто есть лишение (στέρησις), ибо оно имеет бытие чрез то, что оно есть ничто из существующего; а не сущий (μη ων) существует чрез бытие и сверхбытие (ΰπερεΐναι), будучи всем, как Творец, и ничто, как превышающий все (ΰπερβεβηκώς), а еще более будучи трансцендентным и сверхбытийным» (ιϊπεραναβεβηκώς και ύπερουσίως ων) (S.
Бог не есть сущность (субстанция — ουσία), как разумеется она просто или
в том смысле, что она есть и начало; и не есть потенция, как разумеется потенция просто или
в том смысле, чтобы быть посредствующей (срединой, μεσάτης); и не есть энергия, как разумеется она просто или
в том смысле, что она есть цель преднамечаемого сообразно потенции и вытекающего из сущности
движения.
Спор о «Фаворском свете» заключался
в следующем: исихасты (букв.: пребывающие
в покое — представители мистического
движения в среде греч. монашества XIV
в. на Афоне) — Григорий Синаит, Григорий Палама, Николай Кавасила, патриарх Филофей и др. — считали, что Фаворский свет есть таинственное проявление божественной славы.
Но раз установленные, они объясняются один из другого уже причинно-механически, на основе логического принципа непрерывности,
в единой связной метафизической системе:
в бемовском Боге от первого его
движения к откровению до отдаленного уголка мироздания, от ангела до последнего клопа, все понятно, все объясняется, все рационализуется.
Хотя он зовет себя теософом, следовательно, притязает на науку божественного, содержание, к которому приводит теософизм, есть лишь субстанциальное
движение, и он изображает Бога лишь
в субстанциальном
движении.
Но начало к
движению твари, происшедшее
в Боге, не должно быть названо» (Ciaassen, II, 64–65, 40, Frag.
Поэтому творение есть абсолютно-свободное, лишь
в себе самом имеющее смысл и основу, абсолютно-самобытное
движение божественной любви, любовь ради любви, ее святое безумие. Dieu est fou de l'homme [Бог помешан на человеке (фр.).], — вспоминает Шеллинг дерзновенно-проникновенное выражение французского писателя: с безумием любви Бог хочет «друга» (другого), а этим другом может быть только человек.
Этот анализ ставится
в связь с учением об относительности бытия,
в силу которой всякое бытие есть
в одном отношении бытие,
в другом — небытие, что раскрывается при анализе
движения и изменения.
«
В наибольшее смущение надо прийти, когда надо понять, что же идеи приносят для вечного из чувственно воспринимаемого или для возникающего и погибающего, ибо он суть причины или какого-нибудь
движения или перемены.
Ум, которому были бы известны для какого-либо ладного момента все силы, одушевляющие природу, и относительное положение, всех ее составных частей, если бы вдобавок он оказался достаточно обширным, чтобы подчинить эти данные анализу, обнял бы
в одной формуле
движения величайших тел вселенной наравне с
движением легчайших атомов: не осталось бы ничего, что было бы для него недостоверно, и будущее, так же как и прошедшее, предстало бы перед его взором» (Лаплас.
И можно, конечно, обманывать себя надеждой, что, миновав путь «феноменологии сознания» [Точнее, «Феноменология духа», о которой сам Гегель писал следующее: «
В «Феноменологии духа» я представил сознание
в его поступательном
движении от первой непосредственной противоположности между ним и предметом до абсолютного знания» (Гегель.
«Ее надо назвать всегда тожественною (ταυτόν), ибо она никогда не выступает из своей потенции (δυνάμεως); она всегда все принимает и никогда и никак никакой не усваивает формы
в уподоблении
в нее входящему; ибо по природе она для всего служит материалом (έκμαγεΐον), который получает
движение и формы от входящего и через него представляется
в различные моменты различным» (Тимей, 50 Ь-с) [Ср. там же.
Вопрос о начале
движения, соответствующем творению мира, у Аристотеля остается,
в сущности, открытым.
Если же это так, то, очевидно, разумные существа низошли из высшего состояния
в низшее, и притом не только души, заслужившие это нисшествие разнообразием своих
движений, но и те существа, которые были низведены из высшего и невидимого состояния
в это низшее и видимое для служения всему миру, хотя и не по своему желанию: суете во твари повинуся не волею, но за повинувшаго ю на уповании (Рим. 8:20).
По определению св. Максима Исповедника, «зло и не было и не будет самостоятельно существующим по собственной природе, ибо оно и не имеет
в сущем ровно никакой сущности, или природы, или самостоятельного лика, или силы, или деятельности, и не есть ни качество, ни количество, ни отношение, ни место, ни время, ни положение, ни действие, ни
движение, ни обладание, ни страдание, так чтобы естественно созерцалось
в чем-либо из сущего, и вовсе не существует во всем этом по естественному усвоению; оно не есть ни начало, ни средина, ни конец».
2) сефира «Хокма» (теоретический) разум: a) Iah (Ис. 26, 4); б) Ophanim («колеса», Иез. 1:16);
в) «первое
движение»; г) легкое; д) 2‑я заповедь.
Оно жизненно только
в этом
движении, — всегда ad realiora.
Христианская теургия есть незримая, но действительная основа всякого духовного
движения в мире на пути к его свершению.
Возможны и постоянно появляются все новые попытки устранить или обойти этот «камень веры», которая, однако, должна неизменно остаться
в основе всякого
движения вперед по пути христианства [Вероятнее всего, имеется
в виду Р. Штейнер и его книга «Христианство как мистический факт и мистерии древности» (Ереван, 1991).].
Хотя чин богослужения и обладает наибольшей иератической устойчивостью, однако и
в нем, иногда сказываясь лишь
в оттенках и полутонах, происходит постоянное
движение.
I
в. до н. э., сложившаяся
в эпоху эллинизма, с центром
в г. Александрии (Египет); «парнасство» — литературное
движение во Франции во 2‑й пол. XIX
в.; группа поэтов «Парнас» во главе с Ш. Леконт де Лилем провозгласила принцип «искусства для искусства»; «академизм» — направление
в изобразительном искусстве XVI–XIX вв.;
в широком смысле — канонизация идеалов и принципов искусства прошлого.] — естественно возникают
в процессе кристаллизации художественного канона.
Но всякое духовное
движение в добре или зле,
в святости или сатанизме, требует для себя личного воплощения.
Оно тревожно внемлет грохоту, с которым снова строится Вавилонская башня, а
в ускоренном
движении колесницы прогресса видит симптом надвигающегося катаклизма, приближающегося конца.
Самые эти диссонансы и антиномии составляют стимул для дальнейшего непрерывного
движения, и кажется, что не может остановиться река исторических времен
в своем течении.