Неточные совпадения
В религии человек ощущает, что его
видят и знают, прежде чем он сам
себя узнал, но вместе с тем он сознает
себя удаленным, отторгнутым от этого благого источника жизни, с которым стремится восстановить связь, установить религию.
В тоске шел, ничего не
видя вокруг
себя, по направлению к гостинице и опомнился… в келье у старца.
Если бы люди веры стали рассказывать о
себе, что они
видели и узнавали с последней достоверностью, то образовалась бы гора, под которой был бы погребен и скрыт от глаз холм скептического рационализма. Скептицизм не может быть до конца убежден, ибо сомнение есть его стихия, он может быть только уничтожен, уничтожить же его властен Бог Своим явлением, и не нам определять пути Его или объяснять, почему и когда Он открывается. Но знаем достоверно, что может Он это сделать и делает…
В дальнейшем мы
увидим, что категория бытия к Божеству сама по
себе не приложима.].
И, однако, это отнюдь не значит, чтобы вера была совершенно индифферентна к этой необоснованности своей: она одушевляется надеждой стать знанием, найти для
себя достаточные основания [Так, пришествие на землю Спасителя мира было предметом веры для ветхозаветного человечества, но вот как о нем говорит новозаветный служитель Слова: «о том, что было от начала, что мы слышали, что
видели своими очами, что рассматривали и что осязали руки наши, о Слове жизни (ибо жизнь явилась, и мы
видели и свидетельствуем, и возвещаем вам сию вечную жизнь, которая была у Отца и явилась нам), о том, что мы
видели и слышали, возвещаем вам» (1 поел. св. Иоанна. 1:1–3).].
Ты всегда меня
видишь: в жутком бессилии порывов к Тебе, как в робкой и хладной молитве моей, в расплавленной муке дробящегося сознания и в жгучем стыде греха моего. Ты зришь потаенные помыслы, что от
себя я со страхом скрываю. Ты во мне знаешь и холодного себялюбца и унылого труса. Ты ведаешь и лукавого похотливца и корыстного завистника. О, страшно думать, что Тебе все мое ведомо, ибо Ты всегда меня
видишь!
Ты всегда меня
видишь! И Ты знаешь, как хочу я любить Тебя, хоть и бессильна любовь моя. Хочу любить только Тебя, ничего я помимо Тебя не хочу. Но не умею хотеть, извиваюсь в безвольном усилии. А Ты ждешь молчаливо и строго, печально и терпеливо. Но Ты не отнимаешь надежды моей, ибо веришь мне больше, чем я сам
себе верю. Ты всегда меня
видишь!
Бог абсолютно возвышается над человеком, «во свете живет неприступном, которого никто не
видел из людей и
видеть не может» [Неточная цитата из Первого послания к Тимофею св. апостола Павла (6:16).], и в то же время бесконечно уничижается, снисходит к миру, являет
себя миру, вселяется в человека («приидем и обитель у него сотворим» [Ин. 14:23.]).
Как может кто-либо описывать нечто как другое, когда он то, что созерцал,
видел не как другое, но как единое с самим
собой?
Бог постижим только в силу и меру своего откровения о
Себе: «
Видел дух мой с радостным ужасом, что вне пределов сего вечного округа (шара Вечности) ничего не было, как только бесконечное непостижимое Божество, без цели и пределов, и что вне сего шара Вечности ничего не можно было о самом Боге ни
видеть, ни познавать, кроме только отрицательного познания, то есть что Он не есть» (гл. V, § 6).
Напротив, в Беме мы все время
видим мыслителя, в котором происходит гигантская логическая работа.], не замечал в
себе «philosophus teutonicus», спекулятивного метафизика, находящегося до известной степени в плену у esprit de Systeme [Дух истины (фр.).].
Баадер противопоставляет творение и эманацию (2, 89, ib.) и
видит пантеизм в объединении Бога с творением, считая ложным, противоречащим всякой религии утверждением, что «Бог дает
себе содержание лишь чрез творение, и что всеопределяющее определяет, наполняет, осуществляет
себя лишь чрез акт творения, становясь действительным Богом из того, что не есть Бог» (I, 396, ib. 119).
Ибо (созданный) дух не может исследовать сам
себя: он
видит свою глубину до бездны, но не понимает своего горшечника.
Это — рационалистическая безвкусица, которую менее всего хотелось бы
видеть в Шеллинге, и он платится за нее не только ересью, но и противоречием самому
себе.
Для того, кто хочет в ней
видеть лишь Афродиту Пандемос-Простонародную, тот такою ее и имеет, ибо таков он сам [Так бесы извратили в
себе ангельскую свою природу — это очень ясно показано в «Божественной и истинной философии» Пордеджа.].
Хатха йога, изд. «Новый человек» и др. издания той же серии…]: при здоровье мы не чувствуем свои глаза, когда они
видят, или уши, когда они слышат, или мускулы, когда они движутся, послушные воле, и, напротив, все наши органы дают
себя знать в отдельности в случае расстройства.
Меньше всего можно в установлении заповеди
видеть произвол; напротив, ею подтверждается признание тварной свободы человека, которая соотносительна необходимости и благодаря наличности заповеди, «категорического императива», находит для
себя проявление.
Нет задачи для человека труднее победы над самим
собой, ибо грех проникает во все поры нашего существа, и этого можно до времени просто только не
видеть.
Эта последняя или сознает
себя орудием Высшей Воли, — и тогда мы имеем власть «Божией милостию», или же
видит в
себе мистическое осуществление народного, верховенства.
Суд никого не уничтожает, обрекая на обращение в изначальное ничто, ибо образ Божий неистребим и бессмертен, но он показывает каждому его самого в истинном свете, в цельности его образа, данного от природы и воссозданного свободой, и благодаря этому прозрению,
видя в
себе черты ложности, человек страдает, испытывая «адские» мучения.
Неточные совпадения
Был вечер. Небо меркло. Воды // Струились тихо. Жук жужжал. // Уж расходились хороводы; // Уж за рекой, дымясь, пылал // Огонь рыбачий. В поле чистом, // Луны при свете серебристом // В свои мечты погружена, // Татьяна долго шла одна. // Шла, шла. И вдруг перед
собою // С холма господский
видит дом, // Селенье, рощу под холмом // И сад над светлою рекою. // Она глядит — и сердце в ней // Забилось чаще и сильней.
Домой приехав, пистолеты // Он осмотрел, потом вложил // Опять их в ящик и, раздетый, // При свечке, Шиллера открыл; // Но мысль одна его объемлет; // В нем сердце грустное не дремлет: // С неизъяснимою красой // Он
видит Ольгу пред
собой. // Владимир книгу закрывает, // Берет перо; его стихи, // Полны любовной чепухи, // Звучат и льются. Их читает // Он вслух, в лирическом жару, // Как Дельвиг пьяный на пиру.
Хранили многие страницы // Отметку резкую ногтей; // Глаза внимательной девицы // Устремлены на них живей. // Татьяна
видит с трепетаньем, // Какою мыслью, замечаньем // Бывал Онегин поражен, // В чем молча соглашался он. // На их полях она встречает // Черты его карандаша. // Везде Онегина душа //
Себя невольно выражает // То кратким словом, то крестом, // То вопросительным крючком.
Он был не глуп; и мой Евгений, // Не уважая сердца в нем, // Любил и дух его суждений, // И здравый толк о том, о сем. // Он с удовольствием, бывало, // Видался с ним, и так нимало // Поутру не был удивлен, // Когда его
увидел он. // Тот после первого привета, // Прервав начатый разговор, // Онегину, осклабя взор, // Вручил записку от поэта. // К окну Онегин подошел // И про
себя ее прочел.
Но ошибался он: Евгений // Спал в это время мертвым сном. // Уже редеют ночи тени // И встречен Веспер петухом; // Онегин спит
себе глубоко. // Уж солнце катится высоко, // И перелетная метель // Блестит и вьется; но постель // Еще Евгений не покинул, // Еще над ним летает сон. // Вот наконец проснулся он // И полы завеса раздвинул; // Глядит — и
видит, что пора // Давно уж ехать со двора.