Бог постижим только в силу и меру своего откровения о Себе: «
Видел дух мой с радостным ужасом, что вне пределов сего вечного округа (шара Вечности) ничего не было, как только бесконечное непостижимое Божество, без цели и пределов, и что вне сего шара Вечности ничего не можно было о самом Боге ни видеть, ни познавать, кроме только отрицательного познания, то есть что Он не есть» (гл. V, § 6).
Неточные совпадения
И это потому, что он не
видел в религии самостоятельной области
духа, и не считал религиозного сознания совершенно особой, самобытной стихией сознания вообще, но рассматривал религию исключительно в плоскости этики, считая ее как бы музыкой морали и, пожалуй, ее восполнением.
Духом, что он не умрет, пока не
увидит Иисуса Христа.], звучало в душе и в природе.
Радикальный рационализм Гегеля, конечно, приводит его к полному пренебрежению чувства (как и вообще непосредственного переживания, — вспомним первую главу «Феноменологии
духа»), в нем он
видит одну лишь субъективность.
Мы отнюдь не
видим в науке высшего проявления человеческого
духа.
Дух должен сделаться неведупшм (ignorantem) и погрузиться во тьму, если хочет
видеть Тебя.
Потому-то «чистая» философия, притязающая на решающий голос и в вопросах религиозного сознания, столь естественно приходит к отрицанию ипостасности Божества,
видя в ней лишь недозволительный антропоморфизм или психологизм (наиболее воинствующими здесь являются представители «философии бессознательного» — Гартман и Древе [Вот какими аргументами возражает Древе против личного характера Божества: «Индивидом
дух называется в· конечной своей ограниченности и определимости материальным организмом…
Напротив, в Беме мы все время
видим мыслителя, в котором происходит гигантская логическая работа.], не замечал в себе «philosophus teutonicus», спекулятивного метафизика, находящегося до известной степени в плену у esprit de Systeme [
Дух истины (фр.).].
Ибо (созданный)
дух не может исследовать сам себя: он
видит свою глубину до бездны, но не понимает своего горшечника.
Эту сущность надо
видеть в чувственности, как особой самостоятельной стихии жизни, отличной от
духа, но вместе с тем ему отнюдь не чуждой и не противоположной.
Он совершенно трансцендентен, Бога никто никогда не
видел, и Бог есть
дух — Πνεύμα ό θεός (Ио. 4:24).
Таким образом, эта непорочная Дева есть отражение Божества, в котором
Дух Божий
видит себя самого, как и чудеса магические…
Интуиция о трансцендентности
духа по отношению ко всем своим определениям или продуктам лежит и в основе философии творчества у Н. А. Бердяева (цит. соч.). но и он
видит недостаточно различие между образом и Первообразом, между беспредельным творчеством человека на основе софийности и абсолютным божественным творческим актом.
Розанов знает пол тела и телесное соединение, но плохо различает пол души и брачность
духа, потому для него остается закрытой природа «третьего пола» («нечетных
духов»), в которой он
видит исключительно половое уродство «урнингов», гомосексуализм, вообще дефектность пола.
— Преславное видим, пречудное слышим здесь, братцы и сестрицы любезные! — возгласил Николай Александрыч. —
Видим духа пришествие, слышим обетования. Да исполнятся наши надежды скорым исполненьем пророчества! Да сбудется славное, великое проречение!
Неточные совпадения
Он был не глуп; и мой Евгений, // Не уважая сердца в нем, // Любил и
дух его суждений, // И здравый толк о том, о сем. // Он с удовольствием, бывало, // Видался с ним, и так нимало // Поутру не был удивлен, // Когда его
увидел он. // Тот после первого привета, // Прервав начатый разговор, // Онегину, осклабя взор, // Вручил записку от поэта. // К окну Онегин подошел // И про себя ее прочел.
В продолжение этого времени он имел удовольствие испытать приятные минуты, известные всякому путешественнику, когда в чемодане все уложено и в комнате валяются только веревочки, бумажки да разный сор, когда человек не принадлежит ни к дороге, ни к сиденью на месте,
видит из окна проходящих плетущихся людей, толкующих об своих гривнах и с каким-то глупым любопытством поднимающих глаза, чтобы, взглянув на него, опять продолжать свою дорогу, что еще более растравляет нерасположение
духа бедного неедущего путешественника.
Попробовавши устремить внимательнее взор, он
увидел, что с дамской стороны тоже выражалось что-то такое, ниспосылающее вместе и надежду, и сладкие муки в сердце бедного смертного, что он наконец сказал: «Нет, никак нельзя угадать!» Это, однако же, никак не уменьшило веселого расположения
духа, в котором он находился.
Я поставлю полные баллы во всех науках тому, кто ни аза не знает, да ведет себя похвально; а в ком я
вижу дурной
дух да насмешливость, я тому нуль, хотя он Солона заткни за пояс!» Так говорил учитель, не любивший насмерть Крылова за то, что он сказал: «По мне, уж лучше пей, да дело разумей», — и всегда рассказывавший с наслаждением в лице и в глазах, как в том училище, где он преподавал прежде, такая была тишина, что слышно было, как муха летит; что ни один из учеников в течение круглого года не кашлянул и не высморкался в классе и что до самого звонка нельзя было узнать, был ли кто там или нет.
Вы уже
видите гнездо злого
духа между неприступными утесами, — не тут-то было: название Чертовой долины происходит от слова «черта», а не «черт», ибо здесь когда-то была граница Грузии.