Неточные совпадения
— «Логика… есть истина, какова она без покровов, в себе и для себя самой… изображение
бога, каков он в своей
вечной сущности до сотворения природы и какого бы то ни было конечного духа» (Гегель.
С. 252).], между тем как религия имеет дело с положительной бесконечностью, с трансцендентным и абсолютным
Богом, подающим нам
вечную жизнь, упокояющим и спасающим от распаленного колеса «дурной бесконечности», этой бешеной, ненасытной «эволюции».
«Порождай лишь в себе сообразное долгу настроение, и ты познаешь
Бога и, тогда как для ближних своих ты будешь представляться еще в чувственном мире, для себя самого ты окажешься в
вечной жизни» [J. G. Fichte. Die philosophischen Schriften zum Atheismusstreit.
Христианину надлежит верить, что в языческом мире хотя и живо ощущалась потребность в таинстве, ибо она не устранима из религии по самому ее существу, и хотя она утолялась по-своему [Об этом см. ниже в отделе III.], но не было таинств истинных, «питающих в жизнь
вечную», которые могли явиться лишь в христианстве, после воплощения Бога-Слова, давшего Свою Плоть и Кровь в живот
вечный.
«Предмет религии, как и философии, есть
вечная истина в самой ее объективности:
Бог и ничто кроме
Бога и изъяснения
Бога.
Безусловное отрицание всех определений, всякого да,
вечное и абсолютное НЕ ко всему, ко всякому что полагается Абсолютным как единственное его определение:
Бог есть НЕ-что (и НЕ-как, и НЕ-где, и НЕ-когда, и НЕ-почему).
Этим поставлен был и более общий вопрос: существует ли несозданная, следовательно,
вечная божественная энергия, которою
Бог открывается людям, единая, но многообразная и многоликая, нераздельная, но разделяющаяся для приобщающихся ее благодатному воздействию, или же
Бог непосредственно открывается людям, употребляя для этого тварные, во времени созидаемые средства?
«Если я размышляю, что есть
Бог, то говорю: Он есть единое, а по отношению к твари
вечное Ничто.
Бог постижим только в силу и меру своего откровения о Себе: «Видел дух мой с радостным ужасом, что вне пределов сего
вечного округа (шара Вечности) ничего не было, как только бесконечное непостижимое Божество, без цели и пределов, и что вне сего шара Вечности ничего не можно было о самом
Боге ни видеть, ни познавать, кроме только отрицательного познания, то есть что Он не есть» (гл. V, § 6).
Откровение
Бога, согласно целому ряду утверждений Беме, есть, прежде всего, самооткровение, открытие себя для себя самого: «без своего откровения
Бог не был бы известен самому себе» [«…von dem unoffenbarten Gott, der ihm doch auch selber ohne siene Offenbarung nicht erkannt wäre» (Myst. magn., 24, δ 11).], а «так как
вечное благо не может (nicht mag) быть бесчувственным существом (ein inempfindlich Wesen), ибо иначе оно не было бы открыто самому себе, то оно вводит себя в наслаждение (Lust) в себе самом» [Ibid., 12, § 4.].
«Таким образом, следует думать о
Боге, что он вводит свою волю в знание (Scienz) к природе, дабы его сила открывалась в свете и могуществе и становилась царством радости: ибо, если бы в
вечном Едином не возникала природа, все было бы тихо: но природа вводит себя в мучительность, чувствительность и ощутительность, дабы подвиглась
вечная тишина, и силы прозвучали в слове…
Соответственно мировоззрению Беме правильнее говорить о рождении, а не о сотворении природы
Богом: «Из воли, которою Божество заключает себя в троичность, от вечности рождается и основа природы, ибо здесь нет повеления (Fürsatz), но рождение;
вечное рождение и есть повеление, именно
Бог хочет рождать
Бога и открываться через природу» [IV, 501, § 42.].
А сила свободного наслаждения (Lust) есть
Бог, который изводит Schuf, и то и другое вместе называются словом Fiat, т. е.
вечное слово, которое творит там, где ничего нет, и есть первичное состояние природы и всех существ [V, 13, § 8.].
Потому правильнее у Беме говорить не о троице, но о четверице в
Боге (и седмерице в «
Вечной природе»).].
Во всяком случае нет основания говорить, что
Бог есть три лица, но что Он тройственен в своем
вечном рождении.
Имперсоналистический характер теологии Беме раскрывается еще яснее в его учении о «природе в
Боге» или о «
вечной природе», представляющем, несомненно, самую оригинальную и характерную часть его учения.
Особенно темным является вопрос об отношении вечности к времени, к чему постоянно возвращается Беме [«
Бог стоит во времени, а время в
Боге, одно не есть другое, но выходит из единого
вечного первоисточника» (IV, 295, 14).
«Ибо все вещи произошли от
вечного духа, как образ
вечного; невидимая сущность, которая есть
Бог и вечность, в своем собственном вожделении ввела себя в видимую сущность и открылась чрез (mit) время таким образом, что она есть во времени как жизнь, а время в ней как бы немо».
Нет: ибо если бы
Бог знал это прежде времени сотворения ангелов, то это была бы
вечная предустановленная воля, а не вражда против
Бога; но тогда
Бог сотворил бы его диаволом первоначально.
«Внешнее, в четырех вырождениях (Ausgeburten) из элементов, как сущность четырех элементов, начально, конечно и разрушимо; потому все, что там живет, должно разрушиться, ибо начало внешнего мира преходяще, ибо оно имеет цель, чтобы обратиться в эфир, а четыре элемента снова в один; тогда открывается
Бог, и сила Божия снова зазеленеет, как парадиз в
вечном элементе.
Но природа, как внешне проявленная, эмпирическая (natura naturata), так и внутренняя, ноуменальная («ewige Natur», natura naturans) [Природа сотворенная (лат.), «
вечная природа» (нем.), природа творящая (лат.) — последнее и первое понятия в системе Спинозы означают соответственно субстанцию и ее порождения.], не исчерпывает и потому не ограничивает
Бога, который в абсолютности и трансцендентности Своей свободен от всякой природы и от всякой закономерности, от всякой физики и истории.
Божественное триединство, Бог-Любовь, в Своем замкнутом, самодовлеющем,
вечном акте Божественной, субстанциальной Любви внеполагает (в смысле матафизической внеположности) предмет этой Божественной Любви, любит его и тем изливает на него животворящую силу триипостасной Любви.
Это начало [Каббала, комментируя тексты: «В начале (берешит) сотворил
Бог», замечает: «берешит означает хокма (премудрость, вторая из трех высших сефир), это значит, что мир существует чрез высшую и непроницаемую тайну хокмы», т. е. Софии (Sepher ha Sohar, trad, de Jean de Pauly, l, 3 b).], приемлющее в себя Слово, а в Нем и с Ним дары триипостасного Божества, является вместе с тем основой, в которой зачинается творение, оно и является, по Платону, «
вечным образцом» творения.
Для такого отравленного бытия, не имеющего в себе положительной силы бессмертия, жизни
вечной в
Боге, пассивное бессмертие, т. е. простое отсутствие смерти, было бы величайшим бедствием, адом на земле.
Понятие Jungfrau Sophia резко отличается внеполовым, точнее, полувраждебным характером: вообще вся система Беме отмечена отсутствием эротизма и типической для германства безженностью (которая дошла до апогея в гроссмейстере германской философии Канте). «Die Bildniss ist in Gott eine ewige Jungfrau in der Weisheit Gottes gewesen, nicht eine Frau, auch kein Mann, aber sie ist beides gewesen; wie auch Adam beides war vor seiner Herren, welche bedeitet den irdischen Menschen, darzu tierisch» [Образы Божий, которые принимает
вечная Дева в качестве мудрости
Бога, не есть ни мужчина, ни женщина, но и то и другое; как и Адам был и тем и другим перед своим Господом, чем отличался смертный человек от животного (нем.).] [Ib., Cap.
Он извлек
вечную природу, как отца
вечного рождения: потому неправильно делают те, кто почитают и молятся внешней Матери Христа как Матери
Бога.
Однако в этом единении с миром для человека таится и опасность, которая может угрожать ему даже и смертью, хотя «
Бог и не сотворил смерти», но «создал человека для нетления и соделал его образом
вечного бытия Своего» (Прем.
Христос Своим появлением в человечестве, Своими страданиями и смертию лишь совершил посредничество как человек, но Он есть
вечный посредник, посредник между
Богом и людьми, начиная от эпохи мира (von Weltzeiten hin), стало быть, уже посредник и в язычестве.
«Так возлюбил
Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий, верующий в Него, не погиб, но имел жизнь
вечную.
Неточные совпадения
Да оставь я иного-то господина совсем одного: не бери я его и не беспокой, но чтоб знал он каждый час и каждую минуту, или по крайней мере подозревал, что я все знаю, всю подноготную, и денно и нощно слежу за ним, неусыпно его сторожу, и будь он у меня сознательно под
вечным подозрением и страхом, так ведь, ей-богу, закружится, право-с, сам придет, да, пожалуй, еще и наделает чего-нибудь, что уже на дважды два походить будет, так сказать, математический вид будет иметь, — оно и приятно-с.
«Боже
вечный, расстоящияся собравый в соединение, — читал он кротким певучим голосом, — и союз любве положивый им неразрушимый; благословивый Исаака и Ревекку, наследники я твоего обетования показавый: Сам благослови и рабы Твоя сия, Константина, Екатерину, наставляя я на всякое дело благое. Яко милостивый и человеколюбец
Бог еси, и Тебе славу воссылаем, Отцу, и Сыну, и Святому Духу, ныне и присно и вовеки веков». — «А-аминь», опять разлился в воздухе невидимый хор.
— Он, как Толстой, ищет веры, а не истины. Свободно мыслить о истине можно лишь тогда, когда мир опустошен: убери из него все — все вещи, явления и все твои желания, кроме одного: познать мысль в ее сущности. Они оба мыслят о человеке, о
боге, добре и зле, а это — лишь точки отправления на поиски
вечной, все решающей истины…
— Суета сует, — сказал священник, — и Кирилу Петровичу отпоют
вечную память, все как ныне и Андрею Гавриловичу, разве похороны будут побогаче да гостей созовут побольше, а
богу не все ли равно!
— Катерина! меня не казнь страшит, но муки на том свете… Ты невинна, Катерина, душа твоя будет летать в рае около
бога; а душа богоотступного отца твоего будет гореть в огне
вечном, и никогда не угаснет тот огонь: все сильнее и сильнее будет он разгораться: ни капли росы никто не уронит, ни ветер не пахнет…