Неточные совпадения
Жизнь святых, подвижников, пророков, основателей религий и живые памятники религии:
письменность, культ, обычай, словом, то, что можно назвать феноменологией религии, — вот что, наряду с личным опытом каждого, вернее вводит в познание в области религии, нежели отвлеченное о ней философствование.
Это знает по собственному опыту каждый, живущий религиозной жизнью, и это же свидетельствуется в религиозной
письменности [В Послании к Евреям начальником и совершителем веры называется сам Христос.
Торжеством научно-критического метода в применении к священной
письменности, в частности к Ветхому и Новому Завету, явилось их филологически-литературное изучение, при котором подвергаются всестороннему анализу тексты, формы, вообще вся внешняя, исторически обусловленная, конкретная их оболочка (не говоря уже о такой работе, как критическое установление самого текста).
Библия есть одновременно и просто книга, доступная научному изучению, и памятник иудейской
письменности, и Книга книг, вечный Символ, раскрывающийся только вере, только молитве, только благоговению.
Вопрос этот неоднократно обсуждался в христианской
письменности [Св. Григорий Нисский в своем диалоге: «О душе и воскресении.
Неточные совпадения
Для письменной грамоты алеутов и тунгусов приняты тоже русские буквы, за неимением никакой
письменности на тех наречиях.
Не имея никакого понятия о
письменности, удэгейцы совершенно не знали, кто из них сколько должен китайцам.
Он совсем не был начитан по иностранным литературам, но отличался любознательностью по разным сферам русской
письменности, знал хорошо провинцию, купечество, мир старообрядчества, о котором и стал писать у меня, и в этих, статьях соперничал с успехом с тогдашним специалистом по расколу П.И.Мельниковым.
Мысли, собранные здесь, принадлежат самым разнообразным авторам, начиная с браминской, конфуцианской, буддийской
письменности, и до евангелия, посланий и многих, многих как древних, так и новых мыслителей. Большинство этих мыслей, как при переводах, так и при переделке, подверглись такому изменению, что я нахожу неудобным подписывать их именами их авторов. Лучшие из этих неподписанных мыслей принадлежат не мне, а величайшим мудрецам мира.
А что, если в саамом деле мне ничего отныне не дадут читать, кроме сонников? Что, если ко мне приставят педагога, который неупустительно начнет оболванивать меня по части памятников эфиопской
письменности?