Неточные совпадения
Религия (как это справедливо заметил Фейербах) всегда
есть раздвоение человека
с самим собой, отношение его к себе как к другому, второму, не-одному, не-единствен-ному, но
связанному, соединенному, соотносящемуся [Эту мысль Л. Фейербах неоднократно высказывает в «Сущности христианства» и в «Лекциях о сущности религии».
«Ревностное и доставляющее наслаждение занятие христианским искусством не только не говорит о положительном отношении к религиозному его содержанию, напротив, свидетельствует о таком отчуждении и отдалении от его живого религиозного содержания, что уже исчезла склонность к оппозиции против
связанного с ним искусства и уступила место объективному историко-эстетическому отношению» (41). «Поэтому эстетическое религиозное чувство не
есть подлинное и серьезное религиозное чувство» (39), хотя, конечно, этим не отрицается вспомогательная роль искусства для религии.
Как
связанная не
с субстанциальностью, но модальностью человеческого существа, как плод первородного греха, нравственность вообще не представляет собой вершины, абсолютной грани, она преодолима, ибо святость, хотя в себя и включает «делание заповедей», но сама находится уже «по ту сторону добра и зла»; также и дети, состояние которых, по слову Спасителя, является живой нормой Царствия Божия [«Если не обратитесь и не
будете как дети, не войдете в Царство Небесное» (Мф. 18:3).], свободны от уз нравственности.
Тогда он представится в надлежащем свете, именно как особое проявление религиозной жизни, хотя сухое и рассудочное, как напряженная мысль о религии,
связанная с ее изучением, а ведь и мысль, и научное постижение
есть тоже жизнь, совершается не вне человеческого духа.
Трансцендентность Божества, или Его премирность,
есть основа иудейского монотеизма, как и неразрывно
с ним
связанного и его далее развивающего христианского вероучения.
В этом онтологическая сущность сотворения мира в Начале, причем само это отделение потенциальности от актуальности,
связанное с творческим оплодотворением ничто,
есть непостижимая тайна Божественного всемогущества.
Отсюда следует, между прочим, что самая эта антитеза духа и тела, столь излюбленная у метафизиков и моралистов, выражает собой не изначальную сущность тела, но лишь известную его модальность, определенное состояние телесности (или, что в данном случае
есть одно и то же, духовности), но не ее существо; отсюда понятна и неизбежная ограниченность и
связанная с нею ложность одинаково как спиритуализма, так и материализма, в которых допускается одна и та же ошибка: модальность, состояние, смешивается
с самым существом телесности и сопряженной
с ней духовности.
Разговор
с сестрой Макриной» дает следующий ответ на некоторые недоразумения,
связанные с вопросом об индивидуальном характере тел воскресения: «Душа, естественное свойство стихий, стекающихся в состав того тела,
с которым она
была соединена, знает и по разложении их.
Пол, нераздельно
связанный с сексуальностью, дает огонь жизни, а потому
есть положительная и благая сила (отсюда понятно всеобщее инстинктивное отвращение к «половым аномалиям» или просто половой бездарности, физическому и духовному кастратству).
Новое рождение,
связанное с такими муками и опасностью для матери,
есть не только искупление за греховность соединения, но и нормальный акт выведения душ, имеющих родиться в мир Божий.
Даже и тело человека
было поставлено ему как задача творческого подвига и усилия,
связанного с подвигом его духа.
Этим идеалом и
связанным с ним аскетическим саморегулированием хозяйства определяется его дух, который, не
будучи приурочен к определенным формам, изнутри их собой определяет.
Бессмертие не
есть только отсутствие смерти или одно ее устранение, нечто отрицательное, оно
есть положительная сила,
связанная с духовностью тела, при которой дух совершенно овладевает плотию и ее проницает; тем и упраздняется материя, источник смерти и смертности.
Неточные совпадения
И что ж? Глаза его читали, // Но мысли
были далеко; // Мечты, желания, печали // Теснились в душу глубоко. // Он меж печатными строками // Читал духовными глазами // Другие строки. В них-то он //
Был совершенно углублен. // То
были тайные преданья // Сердечной, темной старины, // Ни
с чем не
связанные сны, // Угрозы, толки, предсказанья, // Иль длинной сказки вздор живой, // Иль письма девы молодой.
Присутствие княгини Тверской, и по воспоминаниям,
связанным с нею, и потому, что он вообще не любил ее,
было неприятно Алексею Александровичу, и он пошел прямо в детскую. В первой детской Сережа, лежа грудью на столе и положив ноги на стул, рисовал что-то, весело приговаривая. Англичанка, заменившая во время болезни Анны француженку,
с вязаньем миньярдиз сидевшая подле мальчика, поспешно встала, присела и дернула Сережу.
Слова эти и
связанные с ними понятия
были очень хороши для умственных целей; но для жизни они ничего не давали, и Левин вдруг почувствовал себя в положении человека, который променял бы теплую шубу на кисейную одежду и который в первый раз на морозе несомненно, не рассуждениями, а всем существом своим убедился бы, что он всё равно что голый и что он неминуемо должен мучительно погибнуть.
Жизнь эта открывалась религией, но религией, не имеющею ничего общего
с тою, которую
с детства знала Кити и которая выражалась в обедне и всенощной во Вдовьем Доме, где можно
было встретить знакомых, и в изучении
с батюшкой наизусть славянских текстов; это
была религия возвышенная, таинственная,
связанная с рядом прекрасных мыслей и чувств, в которую не только можно
было верить, потому что так велено, но которую можно
было любить.
Даже для Федосовой он
с трудом находил те большие слова, которыми надеялся рассказать о ней, а когда произносил эти слова, слышал, что они звучат сухо, тускло. Но все-таки выходило как-то так, что наиболее сильное впечатление на выставке всероссийского труда вызвала у него кривобокая старушка. Ему
было неловко вспомнить о надеждах,
связанных с молодым человеком, который оставил в памяти его только виноватую улыбку.