«Я прошу вас, — резюмирует Шеллинг, — считать установленным следующее: 1) Существо того, что Н. 3. называет Сыном, есть вечно в Боге и как поглощенное в actus purissimus
божественной жизни, само с Богом, θεός. 2) С того момента (von da), как Отец усматривает в образах своего бытия возможность другого бытия, или того момента, как ему эти образы являются как потенции, т. е., стало быть, от вечности, с того момента как он есть Отец, вторая потенция представляется ему как будущий Сын, он, стало быть, уже имеет в ней будущего Сына, которого он в ней наперед познает, в котором он собственно принимает план (Vorsatz) мира.
Неточные совпадения
Истина в
божественном своем бытии есть и «Путь и Живот» [Слова Иисуса Христа: «Я есмь путь и истина и
жизнь» (Ин. 14:6).].
Предсмертные слова Плотина: «Пытаюсь
божественное в нас возвести к
божественному во всем» — были девизом его
жизни и философии.
Только вера и любовь открывают сердце воздействию благодати, приобщающей человека к
жизни божественной.
В вечной природе существуют две области и заключена возможность двух
жизней: «огонь или дух», обнаруживающийся как «молния огня» на четвертой ступени, силою свободы (опять и свобода у Беме мыслится вне отношения к личности, имперсонали-стически, как одна из сил природы) определяет себя к
божественному единству или кротости, и благодаря этому первые 4 стихии становятся или основой для царства радости, или же, устремляясь к множественности и самости, делаются жертвой адского начала, причем каждое начало по-своему индивидуализирует бытие.
Духовный источник мироутверждения заключается в обращенности духа ко многому и отвращенности от
Божественного единого ничто [Эта
жизнь (тварности и раздора) должна прийти в ничто… таким образом в той же
жизни, в какой я ощущаю свою яйность (Ichheit), грех и смерть; она должна сойти в ничто, ибо в
жизни, каковая есть Бог во мне, я враждебен смерт и и греху; и по
жизни, которая есть еще в моей яйности, я чужд ничто как Божеств» (dem Nichts als der Gottheit) (IV, 359, § 63).
В данном случае цель эта может быть достигнута истолкованием
божественного миротворения как соответствующего известному моменту в диалектике самого Абсолютного, внутренней его
жизни, или же как модус некоей
божественной первосущности.
Божество в Его внутрибожественной
жизни остается трансцендентным для твари, однако действия Божества, Его откровения,
божественная сила, изливающаяся в творении, есть то же Божество, единое, неделимое, присносущее.
Божественные энергии, струящиеся в мир, откровения Божества в твари, вносят тем самым различимость в само Божество, которое постольку уже перестает быть чистым НЕ для мира, но, раскрывая внутрибожественную
жизнь, делает ведомым то, что неведомо, вносит в имманентное сознание то, что ему трансцендентно, так сказать, дробит и множит Божество, как единый солнечный луч дробится и множится в своих отражениях и преломлениях.
В христианском откровении дано, что внутрибожественная
жизнь есть триединство, единое Божество в трех ипостасях, которые суть едино в предвечно осуществляемой
Божественной любви.
Божество, не знающее зависти или жадности, в Своей бесконечности и аболютности не ведающее приращения, хочет призвать к любви Своей и это небытие, не-Божественную
жизнь.
«Четвертая ипостась», приемля в себе откровение тайн
божественных, вносит чрез себя и для себя различение, порядок, внутреннюю последовательность в
жизни Божественного Триединства, она воспринимает единое и всецелое божество как триипостасное — Отца, Сына и Св.
И как в Софии первообразно намечены, схематизированы все твари, так эти последние содержат в себе софийные схемы: «jede göttliche Kreatur, als da sind Engel und Menschenseelen, haben die Jungfrau der Weisheit Gottes gleich ein Bildniss ins Lebenslicht» [Каждая
божественная тварь, каковы ангельские и человеческие души, отражает в себе Деву как мудрость Бога в свете
жизни (нем.).] [Ib., § 57, стр.72.
В том, что небытие, ничто, сделалось материей бытия, было вызвано к
жизни, сказалась самоотверженная любовь Божия и безмерное
божественное смирение; в этом же проявилась и безмерная мудрость, и всемогущество Божие, создающее мир из ничего.
Воплотившийся Бог до конца разделил судьбу испорченного грехом мира и человека, до крестной муки и смерти [«На землю сшел еси, да спасеши Адама, и на земли не обрет сего, Владыко, даже до ада снизшел, еси ищай» (Утреня Великой Субботы, Похвалы, статья первая, ст. 25).], и все отдельные моменты земной
жизни Спасителя представляют как бы единый и слитный акт
божественной жертвы [Интересную литургическую иллюстрацию этой мысли мы имеем в том малоизвестном факте, что богослужения пред Рождеством Христовым включают в себя сознательные и преднамеренные параллели богослужению Страстной седмицы, преимущественно Великой Пятницы и Субботы, и отдельные, притом характернейшие песнопения воспроизводятся здесь лишь с необходимыми и небольшими изменениями.
Троицы, взаимному истощанию
Божественных Ипостасей во взаимной любви, блаженству
жизни в Другом и чрез Другого.
В меру того, насколько сам человек положил основу своему бытию, осуществил в себе подобие Божие, выявил умопостигаемый лик свой, познал в себе
божественную свою идею, настолько он имеет силы
жизни и роста в Царствии Христовом.
Историческое рождение человека, существа свободного и богоподобного, не только предполагает рождение в собственном смысле, т. е. акт
божественного всемогущества, вызывающий к бытию новые
жизни и осуществляющийся через брачное соединение супругов или вообще лиц разного пола, но и некое самосотворение человека.
Отменяет ли эта новая, неизведанная еще «теургия»
божественную теургию, как изжитую уже и обветшалую форму религиозной
жизни, ставя на ее место творческую энергию человека, или же рассматривает себя как вновь созревающий плод на ее вековечном древе?
Тогда с необходимостью возникает власть для охраны
жизни, и ее-то апостол и считает
божественным установлением (Рим. 13:1–2).
Что касается первого, то мы не можем указать причины такой непоправимости человеческой природы, ибо
божественная благодать исцеляет, восполняет, дает силу
жизни.
Неточные совпадения
Убийство, насилие, война есть знак
жизни относительной, исторически-телесной, не
божественной.
Жизнь в
божественной необходимости была бы бестрагична.
В прошлом можно установить три типа мистики: мистика индивидуального пути души к Богу, это наиболее церковная форма; мистика гностическая, которую не следует отождествлять с гностиками-еретиками первых веков, эта мистика обращена не к индивидуальной только душе, но также к
жизни космической и
божественной; мистика пророческая и мессианская — это мистика сверхисторическая и эсхатологическая, предела конца.
Такова уж неотвратимая диалектика: позитивно-гуманитарное отвержение
божественных ценностей ведет в конце концов к отвержению человека, ценности его души, превосходящей эту видимую эмпирическую
жизнь.
Кто написал гениальную хулу на Христа «об Иисусе Сладчайшем и о горьких плодах мира», кто почувствовал темное начало в Христе, источник смерти и небытия, истребление
жизни, и противопоставил «демонической» христианской религии светлую религию рождения,
божественное язычество, утверждение
жизни и бытия?