Неточные совпадения
Он, чтобы привлечь людей под власть свою, воспользовался их неверно направленным стремлением найти
Бога и, обманув в желаемом, водя, как слепца, ищущего себе пути, рассеял их по разным стремнинам и низринул в одну бездну
смерти и погибели» [Иб., 25.].
Духовный источник мироутверждения заключается в обращенности духа ко многому и отвращенности от Божественного единого ничто [Эта жизнь (тварности и раздора) должна прийти в ничто… таким образом в той же жизни, в какой я ощущаю свою яйность (Ichheit), грех и
смерть; она должна сойти в ничто, ибо в жизни, каковая есть
Бог во мне, я враждебен смерт и и греху; и по жизни, которая есть еще в моей яйности, я чужд ничто как Божеств» (dem Nichts als der Gottheit) (IV, 359, § 63).
Но когда меркнет в душе солнечный свет, когда тварь замыкается в себе и перестает чувствовать себя в
Боге, — опять поднимается леденящая дрожь, ничто ощущается как мертвенная, зияющая дыра, как курносая
смерть, и тогда себе самому начинаешь казаться лишь пустой скорлупой, не имеющей бытийного ядра.
Для такого отравленного бытия, не имеющего в себе положительной силы бессмертия, жизни вечной в
Боге, пассивное бессмертие, т. е. простое отсутствие
смерти, было бы величайшим бедствием, адом на земле.
Одновременно с этим
Бог пробуждает в человеке сознание его тварной свободы тем, что дает ему закон или заповедь: «И заповедал Господь
Бог, говоря: от всякого дерева в саду ты будешь есть, а от древа познания добра и зла не ешь от него: ибо в день, в который ты вкусишь от него,
смертью умрешь» (Быт. 2:16–17).
Однако в этом единении с миром для человека таится и опасность, которая может угрожать ему даже и
смертью, хотя «
Бог и не сотворил
смерти», но «создал человека для нетления и соделал его образом вечного бытия Своего» (Прем.
И, однако, одновременно с этим приговором,
Бог имел уже определение о «семени жены», которое, победив
смерть, скрепит основы жизни нерасторжимою связью.
«Посвящение» в мистерии, по немногим дошедшим до нас сведениям, сопровождалось такими переживаниями, которые новой гранью отделяли человека от его прошлого [Вот известное описание переживаний при посвящении в таинства Изиды у Апулея (Metam. X, 23): «Я дошел до грани
смерти, я вступил на порог Прозерпины, и, когда я прошел через все элементы, я снова возвратился назад; в полночь я видел солнце, сияющее ясно белым светом; я предстоял пред высшими и низшими
богами лицом к лицу и молил их в самой большой близости» (accessi confinium mortis et calcato Proserpinae limine per omnia vectus elemanta remeavi, nocte media vidi solem candido coruscantem lumine; deos inferos et deos superos accessi coram et adoravi de proximo).
Воплотившийся
Бог до конца разделил судьбу испорченного грехом мира и человека, до крестной муки и
смерти [«На землю сшел еси, да спасеши Адама, и на земли не обрет сего, Владыко, даже до ада снизшел, еси ищай» (Утреня Великой Субботы, Похвалы, статья первая, ст. 25).], и все отдельные моменты земной жизни Спасителя представляют как бы единый и слитный акт божественной жертвы [Интересную литургическую иллюстрацию этой мысли мы имеем в том малоизвестном факте, что богослужения пред Рождеством Христовым включают в себя сознательные и преднамеренные параллели богослужению Страстной седмицы, преимущественно Великой Пятницы и Субботы, и отдельные, притом характернейшие песнопения воспроизводятся здесь лишь с необходимыми и небольшими изменениями.
2:6-10: «Он, будучи образом Божиим, не почитал хищением быть равным
Богу, но уничижил самого себя, приняв образ раба, сделавшись подобным человекам и по виду став, как человек; смирил себя, быв послушным даже до
смерти, и
смерти крестной.
При этом заранее исключается возможность того, что душа, прошедшая чрез врата
смерти, вообще не может возвратиться в отжившее и разрушенное
смертью тело и его собою оживить, ибо и она потеряла способность оживлять тело, а не одно только тело утратило силу жизни; что поэтому воскрешение отцов сынами вообще невозможно, раз душа сама должна воскресить свое тело или получить от
Бога для того силу, и никто другой не может ее в том заменить.
Над ними
смерть вторая не имеет власти, но они будут священниками
Бога и Христа и будут царствовать с Ним тысячу лет» (Откр. 20:4–6).
Ада
Бог не создал, так же как и
смерти [«
Бог не сотворил
смерти» (Прем.
В одной из последних своих работ, «Софиология
смерти», Булгаков писал: «Если
смерти Бог не сотворил, то это значит, что в человеке по сотворении заложена по крайней мере возможность бессмертия и отсутствует необходимость
смерти.
Долго перегудинский поп это терпел, довольствуясь только тем, что сочинял на Савву какие-нибудь нескладицы вроде того, что он чародей и его крестная матка была всем известная в молодости гулячка и до сих пор остается ведьмой, потому что никому на духу не кается и не может умереть, ибо в Писании сказано: «не хощет
бог смерти грешника», но хочет, чтоб он обратился.
Юля (одна). Спит, должно быть… (Садится на лавочку под окном и глубоко вздыхает.) Одни спят, другие гуляют, а я целый день мыкаюсь, мыкаюсь… не посылает
бог смерти. (Вздыхает еще глубже.) Господи, есть же такие глупые люди, как этот Вафля! Еду я сейчас мимо его амбара, а из дверей черненький поросеночек выходит… Вот как порвут ему свиньи чужие мешки, тогда и будет знать…
Неточные совпадения
«При
смерти на одре привел
Бог заплакать», — произнес он слабым голосом и тяжело вздохнул, услышав о Чичикове, прибавя тут же: «Эх, Павлуша! вот как переменяется человек! ведь какой был благонравный, ничего буйного, шелк!
Он сделался бледен как полотно, схватил стакан, налил и подал ей. Я закрыл глаза руками и стал читать молитву, не помню какую… Да, батюшка, видал я много, как люди умирают в гошпиталях и на поле сражения, только это все не то, совсем не то!.. Еще, признаться, меня вот что печалит: она перед
смертью ни разу не вспомнила обо мне; а кажется, я ее любил как отец… ну, да
Бог ее простит!.. И вправду молвить: что ж я такое, чтоб обо мне вспоминать перед
смертью?
— Я вам советую перед
смертью помолиться
Богу, — сказал я ему тогда.
—
Бог меня прости, а я таки порадовалась тогда ее
смерти, хоть и не знаю, кто из них один другого погубил бы: он ли ее, или она его? — заключила Пульхерия Александровна; затем осторожно, с задержками и беспрерывными взглядываниями на Дуню, что было той, очевидно, неприятно, принялась опять расспрашивать о вчерашней сцене между Родей и Лужиным.
— Врешь, чертов Иуда! — закричал, вышед из себя, Тарас. — Врешь, собака! Ты и Христа распял, проклятый
Богом человек! Я тебя убью, сатана! Утекай отсюда, не то — тут же тебе и
смерть! — И, сказавши это, Тарас выхватил свою саблю.