Неточные совпадения
Его постановка первоначально имеет в виду исключительно критический
анализ религиозного сознания, вскрытие предпосылок, суждений, категорий — словом, всего
того, что дано в этом сознании, в нем как бы подразумевается и не может быть из него удалено.
Самый факт науки предшествует
анализу и дает для него материал (критика приходит всегда post factum [После свершившегося факта, задним числом (лат.).]), но она стремится удалить из этого факта
то, что в нем есть фактичного, генетического, психологического, и выделить из него
то, что образует в нем познавательную схему, значимость, смысл; другими словами, критика рассматривает факт лишь как место категорий или частный случай категориального синтеза.
Если этические суждения не имеют фактической принудительности науки или логической принудительности математики,
то и все
те гносеологические, метафизические и религиозные выводы, которые делает Кант на основании
анализа этического переживания («практического разума»), лишены самостоятельной основы и держатся на этической интуиции.
Если это и не умаляет царственной природы красоты и не должно влиять на ее оценку для
тех, кому она ведома,
то этим, конечно, вносится элемент фактической обусловленности, интуитивности в трансцендентальный
анализ чувства прекрасного.
Мы отмечаем лишь
то своеобразное употребление трансцендентально-аналитического метода, которое он получает здесь в руках своего творца, и особенно
то расширенное его понимание, при котором ему ставится задача вскрыть условия не только научной и этической, но и эстетической значимости, причем
анализ этих сторон сознания ведется не в субъективно-психологической, а в трансцендентальной плоскости.
Отчасти это объясняется и
тем, что среди людей, живущих религиозно, мало найдется вкуса и интереса к такому
анализу; у людей же нерелигиозных нет для него достаточного понимания да и тоже мало интереса.], т. е. непрестанное устремление к трансцендентному Божеству имманентным сознанием.
Но вместе с
тем ясно, что, хотя изощренность научного внимания позволяет лучше изучить текст священных книг, а это, конечно, не остается безрезультатным и для религиозного их постижения, однако же никакой научный
анализ не раскроет в Евангелии
того вечного религиозного содержания, которое дается верующему сердцу.
Действительно, попытка исчерпать содержание религии логическим
анализом общих понятий приводит ее к иссушению и обескровлению — таковы «естественные» или философские религии, пафос которых и состоит во вражде ко всему конкретно-историческому (вспомним Толстого с его упорным стремлением к абстрактно универсальной религии: «Круг чтения» и под.); между
тем живая религия стремится не к минимуму, но к максимуму содержания.
Августина, которые ставили искусительные вопросы о
том, что Бог делал до сотворения мира, и Августин разбирает их в XI книге «Исповеди», которая дает и доселе непревзойденный
анализ времени.
Неточные совпадения
Так прошел и еще год, в течение которого у глуповцев всякого добра явилось уже не вдвое или втрое, но вчетверо. Но по мере
того как развивалась свобода, нарождался и исконный враг ее —
анализ. С увеличением материального благосостояния приобретался досуг, а с приобретением досуга явилась способность исследовать и испытывать природу вещей. Так бывает всегда, но глуповцы употребили эту"новоявленную у них способность"не для
того, чтобы упрочить свое благополучие, а для
того, чтоб оное подорвать.
А между
тем, казалось бы, весь
анализ, в смысле нравственного разрешения вопроса, был уже им покончен: казуистика его выточилась, как бритва, и сам в себе он уже не находил сознательных возражений.
Мечте, загадочному, таинственному не было места в его душе.
То, что не подвергалось
анализу опыта, практической истины, было в глазах его оптический обман,
то или другое отражение лучей и красок на сетке органа зрения или же, наконец, факт, до которого еще не дошла очередь опыта.
Ему пришла в голову прежняя мысль «писать скуку»: «Ведь жизнь многостороння и многообразна, и если, — думал он, — и эта широкая и голая, как степь, скука лежит в самой жизни, как лежат в природе безбрежные пески, нагота и скудость пустынь,
то и скука может и должна быть предметом мысли,
анализа, пера или кисти, как одна из сторон жизни: что ж, пойду, и среди моего романа вставлю широкую и туманную страницу скуки: этот холод, отвращение и злоба, которые вторглись в меня, будут красками и колоритом… картина будет верна…»
Он перебирал каждый ее шаг, как судебный следователь, и
то дрожал от радости,
то впадал в уныние и выходил из омута этого
анализа ни безнадежнее, ни увереннее, чем был прежде, а все с
той же мучительной неизвестностью, как купающийся человек, который, думая, что нырнул далеко, выплывает опять на прежнем месте.