Неточные совпадения
Впрочем, на пути точного трансцендентального
анализа здесь и нет выбора — в религии неизбежно приходится иметь дело с этой сопряженностью противоположных логических полюсов, их взаимоотталкиванием и постоянным притяжением: в категориях религии трансиендентно-имманентное
есть основное формальное понятие, в
котором осознается связь с божеством.
Обычно это религиозное опознание называется верой,
которая и получает поэтому столь центральное значение в гносеологии религии:
анализ природы веры
есть своего рода «критика религиозного разума».
Но нравственность, предполагающая греховное раздвоение, борьбу добра и зла в человеке, не может иметь безусловного религиозного значения, она
есть Ветхий Завет, период подзаконности,
который преодолевается (хотя и не отменяется) Новым Заветом, царством благодати [В русской литературе «сравнительный
анализ» Ветхого и Нового заветов впервые
был произведен митрополитом Иларионом (XI в.) в «Слове о Законе и Благодати».
Этот
анализ ставится в связь с учением об относительности бытия, в силу
которой всякое бытие
есть в одном отношении бытие, в другом — небытие, что раскрывается при
анализе движения и изменения.
Ум,
которому были бы известны для какого-либо ладного момента все силы, одушевляющие природу, и относительное положение, всех ее составных частей, если бы вдобавок он оказался достаточно обширным, чтобы подчинить эти данные
анализу, обнял бы в одной формуле движения величайших тел вселенной наравне с движением легчайших атомов: не осталось бы ничего, что
было бы для него недостоверно, и будущее, так же как и прошедшее, предстало бы перед его взором» (Лаплас.
Неточные совпадения
Теорий у него на этот предмет не
было никаких. Ему никогда не приходило в голову подвергать
анализу свои чувства и отношения к Илье Ильичу; он не сам выдумал их; они перешли от отца, деда, братьев, дворни, среди
которой он родился и воспитался, и обратились в плоть и кровь.
Мечте, загадочному, таинственному не
было места в его душе. То, что не подвергалось
анализу опыта, практической истины,
было в глазах его оптический обман, то или другое отражение лучей и красок на сетке органа зрения или же, наконец, факт, до
которого еще не дошла очередь опыта.
Ему пришла в голову прежняя мысль «писать скуку»: «Ведь жизнь многостороння и многообразна, и если, — думал он, — и эта широкая и голая, как степь, скука лежит в самой жизни, как лежат в природе безбрежные пески, нагота и скудость пустынь, то и скука может и должна
быть предметом мысли,
анализа, пера или кисти, как одна из сторон жизни: что ж, пойду, и среди моего романа вставлю широкую и туманную страницу скуки: этот холод, отвращение и злоба,
которые вторглись в меня,
будут красками и колоритом… картина
будет верна…»
Он перебирал каждый ее шаг, как судебный следователь, и то дрожал от радости, то впадал в уныние и выходил из омута этого
анализа ни безнадежнее, ни увереннее, чем
был прежде, а все с той же мучительной неизвестностью, как купающийся человек,
который, думая, что нырнул далеко, выплывает опять на прежнем месте.
В области же действительной жизни,
которая имеет не только свои права, но и сама налагает великие обязанности, — в этой области мы, если хотим
быть гуманными, христианами наконец, мы должны и обязаны проводить убеждения, лишь оправданные рассудком и опытом, проведенные чрез горнило
анализа, словом, действовать разумно, а не безумно, как во сне и в бреду, чтобы не нанести вреда человеку, чтобы не измучить и не погубить человека.