Неточные совпадения
В 23-м году Персиков уже читал восемь раз в неделю — три в институте и пять в университете, в 24-м году тринадцать раз в неделю и, кроме того,
на рабфаках, а в 25-м, весной, прославился тем, что
на экзаменах срезал семьдесят шесть человек студентов, и всех
на голых гадах.
— Угу, угу, — пробурчал он, — пропал. Понимаю. По-о-нимаю, — протянул он, сумасшедше и вдохновенно глядя
на погасший шар над
головой, — это просто.
В уездном заштатном городке, бывшем Троицке, а ныне Стекловске, Костромской губернии, Стекловского уезда,
на крылечко домика
на бывшей Соборной, а ныне Персональной улице вышла повязанная платочком женщина в сером платье с ситцевыми букетами и зарыдала. Женщина эта, вдова бывшего соборного протоиерея бывшего собора Дроздова, рыдала так громко, что вскорости из домика через улицу в окошко высунулась бабья
голова в пуховом платке и воскликнула...
Работал Персиков без особого жара в куриной области, да оно и понятно, — вся его
голова была полна другим — основным и важным — тем, от чего оторвала его куриная катастрофа, т. е. от красного луча. Расстраивая свое и без того надломленное здоровье, урывая часы у сна и еды, порою не возвращаясь
на Пречистенку, а засыпая
на клеенчатом диване в кабинете института, Персиков ночи напролет возился у камеры и микроскопа.
— Д… д… д… — заговорил Персиков злобно, — вы вообразите, Петр Степанович… ну, прекрасно… очень возможно, что
на дейтероплазму куриного яйца луч окажет такое же действие, как и
на плазму
голых.
На верхнем конце бревна оказалась
голова.
Голова сделала такое движение, словно клюнула воздух, весь столб вобрался в лопухи, и только одни глаза остались и, не мигая, смотрели
на Александра Семеновича.
Голова из зелени рванулась вперед, глаза ее покинули Александра Семеновича, отпустив его душу
на покаяние.
Рокк видел совершенно отчетливо: Маня стала желто-белой, и ее длинные волосы, как проволочные, поднялись
на пол-аршина над
головой.
На самом электрическом шаре висела совершенно черная, пятнистая змея в несколько аршин, и
голова ее качалась у шара, как маятник.
Звук страшно усилился, и в ответ
на стрельбу Щукина вся оранжерея пришла в бешеное движение, и плоские
головы замелькали во всех дырах.
В кабинете профессора, где тускло горела одна лампа, отбрасывая пучок
на стол, Персиков сидел, положив
голову на руки, и молчал.
Он поднял
на мгновение
голову, пробормотал: «Ишь, как беснуются… что ж я теперь поделаю».
Но Панкрат никого уже не мог выгнать. Панкрат, с разбитой
головой, истоптанный и рваный в клочья, лежал недвижимо в вестибюле, и новые и новые толпы рвались мимо него, не обращая внимания
на стрельбу милиции с улицы.
Низкий человек,
на обезьяньих кривых ногах, в разорванном пиджаке, в разорванной манишке, сбившейся
на сторону, опередил других, дорвался до Персикова и страшным ударом палки раскроил ему
голову. Персиков качнулся, стал падать
на бок, и последним его словом было слово...
И старческое бессилие пропадало, она шла опять. Проходила до вечера, просидела ночь у себя в кресле, томясь страшной дремотой с бредом и стоном, потом просыпалась, жалея, что проснулась, встала с зарей и шла опять с обрыва, к беседке, долго сидела там на развалившемся пороге, положив
голову на голые доски пола, потом уходила в поля, терялась среди кустов у Приволжья.
Неточные совпадения
Вот, окружен своей дубравой, // Петровский замок. Мрачно он // Недавнею гордится славой. // Напрасно ждал Наполеон, // Последним счастьем упоенный, // Москвы коленопреклоненной // С ключами старого Кремля; // Нет, не пошла Москва моя // К нему с повинной
головою. // Не праздник, не приемный дар, // Она готовила пожар // Нетерпеливому герою. // Отселе, в думу погружен, // Глядел
на грозный пламень он.
Так он писал темно и вяло // (Что романтизмом мы зовем, // Хоть романтизма тут нимало // Не вижу я; да что нам в том?) // И наконец перед зарею, // Склонясь усталой
головою, //
На модном слове идеал // Тихонько Ленский задремал; // Но только сонным обаяньем // Он позабылся, уж сосед // В безмолвный входит кабинет // И будит Ленского воззваньем: // «Пора вставать: седьмой уж час. // Онегин, верно, ждет уж нас».
У нас теперь не то в предмете: // Мы лучше поспешим
на бал, // Куда стремглав в ямской карете // Уж мой Онегин поскакал. // Перед померкшими домами // Вдоль сонной улицы рядами // Двойные фонари карет // Веселый изливают свет // И радуги
на снег наводят; // Усеян плошками кругом, // Блестит великолепный дом; // По цельным окнам тени ходят, // Мелькают профили
голов // И дам и модных чудаков.
Опомнилась, глядит Татьяна: // Медведя нет; она в сенях; // За дверью крик и звон стакана, // Как
на больших похоронах; // Не видя тут ни капли толку, // Глядит она тихонько в щелку, // И что же видит?.. за столом // Сидят чудовища кругом: // Один в рогах, с собачьей мордой, // Другой с петушьей
головой, // Здесь ведьма с козьей бородой, // Тут остов чопорный и гордый, // Там карла с хвостиком, а вот // Полу-журавль и полу-кот.
Он был любим… по крайней мере // Так думал он, и был счастлив. // Стократ блажен, кто предан вере, // Кто, хладный ум угомонив, // Покоится в сердечной неге, // Как пьяный путник
на ночлеге, // Или, нежней, как мотылек, // В весенний впившийся цветок; // Но жалок тот, кто всё предвидит, // Чья не кружится
голова, // Кто все движенья, все слова // В их переводе ненавидит, // Чье сердце опыт остудил // И забываться запретил!