Неточные совпадения
В 23-м году Персиков уже читал восемь раз в неделю — три в институте и пять в университете, в 24-м году тринадцать раз в неделю и, кроме того,
на рабфаках, а в 25-м, весной, прославился тем, что
на экзаменах срезал семьдесят шесть человек студентов, и всех
на голых гадах.
— Угу, угу, — пробурчал он, — пропал. Понимаю. По-о-нимаю, — протянул он, сумасшедше и вдохновенно глядя
на погасший шар над
головой, — это просто.
В уездном заштатном городке, бывшем Троицке, а ныне Стекловске, Костромской губернии, Стекловского уезда,
на крылечко домика
на бывшей Соборной, а ныне Персональной улице вышла повязанная платочком женщина в сером платье с ситцевыми букетами и зарыдала. Женщина эта, вдова бывшего соборного протоиерея бывшего собора Дроздова, рыдала так громко, что вскорости из домика через улицу в окошко высунулась бабья
голова в пуховом платке и воскликнула...
Работал Персиков без особого жара в куриной области, да оно и понятно, — вся его
голова была полна другим — основным и важным — тем, от чего оторвала его куриная катастрофа, т. е. от красного луча. Расстраивая свое и без того надломленное здоровье, урывая часы у сна и еды, порою не возвращаясь
на Пречистенку, а засыпая
на клеенчатом диване в кабинете института, Персиков ночи напролет возился у камеры и микроскопа.
— Д… д… д… — заговорил Персиков злобно, — вы вообразите, Петр Степанович… ну, прекрасно… очень возможно, что
на дейтероплазму куриного яйца луч окажет такое же действие, как и
на плазму
голых.
На верхнем конце бревна оказалась
голова.
Голова сделала такое движение, словно клюнула воздух, весь столб вобрался в лопухи, и только одни глаза остались и, не мигая, смотрели
на Александра Семеновича.
Голова из зелени рванулась вперед, глаза ее покинули Александра Семеновича, отпустив его душу
на покаяние.
Рокк видел совершенно отчетливо: Маня стала желто-белой, и ее длинные волосы, как проволочные, поднялись
на пол-аршина над
головой.
На самом электрическом шаре висела совершенно черная, пятнистая змея в несколько аршин, и
голова ее качалась у шара, как маятник.
Звук страшно усилился, и в ответ
на стрельбу Щукина вся оранжерея пришла в бешеное движение, и плоские
головы замелькали во всех дырах.
В кабинете профессора, где тускло горела одна лампа, отбрасывая пучок
на стол, Персиков сидел, положив
голову на руки, и молчал.
Он поднял
на мгновение
голову, пробормотал: «Ишь, как беснуются… что ж я теперь поделаю».
Но Панкрат никого уже не мог выгнать. Панкрат, с разбитой
головой, истоптанный и рваный в клочья, лежал недвижимо в вестибюле, и новые и новые толпы рвались мимо него, не обращая внимания
на стрельбу милиции с улицы.
Низкий человек,
на обезьяньих кривых ногах, в разорванном пиджаке, в разорванной манишке, сбившейся
на сторону, опередил других, дорвался до Персикова и страшным ударом палки раскроил ему
голову. Персиков качнулся, стал падать
на бок, и последним его словом было слово...