Неточные совпадения
Но если кто-нибудь подобно
мне просидел в снегу зимой, в строгих и бедных лесах летом, полтора года, не отлучаясь ни на один день, если кто-нибудь разрывал бандероль на газете
от прошлой недели с таким сердечным биением, точно счастливый любовник голубой конверт, ежели кто-нибудь ездил на роды за восемнадцать верст в санях, запряженных гуськом, тот, надо полагать, поймет
меня.
— Ешли… — зевота раздирала
мне рот, и
от этого слова
я произносил неряшливо, — кого-нибудь привежут… вы дайте
мне знать шюда…
Я лягу спать…
Вечер
я провел над путеводителем по железным дорогам. Добраться до Горелова можно было таким образом: завтра выехать в два часа дня с московским почтовым поездом, проехать тридцать верст по железной дороге, высадиться на станции N, а
от нее двадцать две версты проехать на санях до Гореловской больницы.
Письмо на бланке лежало на ночном столике в круге света
от лампы, и рядом стояла спутница раздражительной бессонницы, с щетиной окурков, пепельница.
Я ворочался на скомканной простыне, и досада рождалась в душе. Письмо начало раздражать.
Что
я, в один вечер вылечу его
от люэса, что ли?
— Анна Кирилловна, будьте добры, дайте
мне ключи
от аптеки.
— Товарищ, будьте добры, дайте
мне ключи
от аптеки.
Я говорю вам как врач.
Вижу в сумраке, ее лицо изменилось, очень побелело, а глаза углубились, провалились, почернели. И она ответила голосом,
от которого у
меня в душе шелохнулась жалость. Но тут же злость опять наплыла на
меня.
Я меряю шагами одинокую пустую большую комнату в моей докторской квартире по диагонали
от дверей к окну,
от окна к дверям.
Книга у
меня перед глазами, и в ней написано по поводу воздержания
от морфия...
Тут
я вспомнил все… холодные коридоры… пустые, масляной краской выкрашенные стены… и
я ползу, как собака с перебитой ногой… чего-то жду… Чего? Горячей ванны?.. Укольчика в 0,005 морфия? Дозы,
от которой, правда, не умирают… но только… а вся тоска остается, лежит бременем, как и лежала… Пустые ночи, рубашку, которую
я изорвал на себе, умоляя, чтобы
меня выпустили?..
Я ушел и, клянусь, всю дорогу дергался
от боли и стыда… Почему?..
Распад личности — распадом, но все же
я делаю попытки воздерживаться
от него. Например, сегодня утром
я не делал впрыскивания (теперь
я делаю впрыскивания три раза в день по три шприца четырехпроцентного раствора). Неудобно.
Мне жаль Анны. Каждый новый процент убивает ее.
Мне жаль. Ах, какой человек!
И вот вижу,
от речки по склону летит ко
мне быстро, и ножками не перебирает под своей пестрой юбкой колоколом, старушонка с желтыми волосами…
Я. О нет. Успокойся. Спасибо морфию, он
меня избавил
от нее. Вместо нее — морфий.
Теперь, когда прошло десять лет, жалость и страх, вызванные записями, конечно, ушли. Это естественно. Но, перечитав эти записки теперь, когда тело Полякова давно истлело, а память о нем совершенно исчезла,
я сохранил к ним интерес. Может быть, они нужны? Беру на себя смелость решить это утвердительно. Анна К. умерла в 1922 году
от сыпного тифа и на том же участке, где работала. Амнерис — первая жена Полякова — за границей. И не вернется.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам
от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
— В таком случае, изложите ее письменно. Она пойдет в комиссию всяких прошений. Комиссия всяких прошений, пометивши, препроводит ее ко мне.
От меня поступит она в комитет сельских дел, там сделают всякие справки и выправки по этому делу. Главноуправляющий вместе с конторою в самоскорейшем времени положит свою резолюцию, и дело будет сделано.
Тут и захотел я его задержать: „Погоди, Миколай, говорю, аль не выпьешь?“ А сам мигнул мальчишке, чтобы дверь придержал, да из-за застойки-то выхожу: как он тут
от меня прыснет, да на улицу, да бегом, да в проулок, — только я и видел его.
Нет, в Петербурге институт // Пе-да-го-гический, так, кажется, зовут: // Там упражняются в расколах и в безверьи // Профессоры!! — у них учился наш родня // И вышел! хоть сейчас в аптеку, в подмастерьи. // От женщин бегает, и даже
от меня! // Чинов не хочет знать! Он химик, он ботаник, // Князь Федор, мой племянник.
Неточные совпадения
Его нежданным появленьем, // Мгновенной нежностью очей // И странным с Ольгой поведеньем // До глубины души своей // Она проникнута; не может // Никак понять его; тревожит // Ее ревнивая тоска, // Как будто хладная рука // Ей сердце жмет, как будто бездна // Под ней чернеет и шумит… // «Погибну, — Таня говорит, — // Но гибель
от него любезна. //
Я не ропщу: зачем роптать? // Не может он
мне счастья дать».
Перескажу простые речи // Отца иль дяди-старика, // Детей условленные встречи // У старых лип, у ручейка; // Несчастной ревности мученья, // Разлуку, слезы примиренья, // Поссорю вновь, и наконец //
Я поведу их под венец… //
Я вспомню речи неги страстной, // Слова тоскующей любви, // Которые в минувши дни // У ног любовницы прекрасной //
Мне приходили на язык, //
От коих
я теперь отвык.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты,
от кого
я пьян бывал!
Но
я отстал
от их союза // И вдаль бежал… Она за
мной. // Как часто ласковая муза //
Мне услаждала путь немой // Волшебством тайного рассказа! // Как часто по скалам Кавказа // Она Ленорой, при луне, // Со
мной скакала на коне! // Как часто по брегам Тавриды // Она
меня во мгле ночной // Водила слушать шум морской, // Немолчный шепот Нереиды, // Глубокий, вечный хор валов, // Хвалебный гимн отцу миров.
Условий света свергнув бремя, // Как он, отстав
от суеты, // С ним подружился
я в то время. //
Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. //
Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; // В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и людей // На самом утре наших дней.