Неточные совпадения
В доме она точно почетная жилица или начальница какого-нибудь важного учреждения, которая не входит в мелочи хозяйства… И досуг начинает тяготить ее. Ее тянет в Петербург, к детям. В конце зимы она поедет, но раньше Александру Ильичу это не понравится. Он
говорит,
что детей надо оставлять одних, в их заведениях, одного в лицее, другую в институте, не волновать их постоянными свиданиями, иначе они не научатся никогда"стоять на своих ногах".
И в деле воспитания детей вышло так,
что он, не прибегая к спорам и окрикам, без грубого противоречия с тем,
что говорил когда-то вслух, приводил при ней разные соображения и делал это исподволь долго, целый год.
— Эх, Александр Ильич, кто у нас читает?.. Ведь он сам же сейчас
говорил,
что ему ни единая душа не ответила из трехсот человек, которые значатся в адрес-календаре.
Муж ее сейчас догадался,
что она не желает
говорить по-французски. В таких пустяках можно было уступить ей. Но уклоняться от темы разговора он не хотел.
Он не узнавал ее. Откуда этот взгляд, возбужденность жестов и тона?"Восторженность"ее проявлялась прежде иначе, сентиментально, мечтательно, в разных идеях и стремлениях, во фразах, которым он же ее научил, в привычке обо всем
говорить"с направлением". Но тут зазвучало нечто иное. И все-таки он не хотел сейчас же отвести удар, а ждал, к
чему она придет.
— Оставьте меня
говорить так, как я хочу! — крикнула она и заходила между перегородкой и письменным столиком. — Я сама каюсь во всем том,
что уступила вам. Вы умели опутывать вашею диалектикой, вы отняли у меня детей, отдали их Бог знает куда, сделали меня сообщницей или, по крайней мере, потакательницей в устройстве своей карьеры. Да, прежний Гаярин умер. Его нет, я вижу. Через три недели вы попадете в предводители. Это вам нужно для дальнейших комбинаций.
— Не смейте
говорить мне «ты»!Я не жена вам, не подруга! Вы должны были сейчас же сознать всю правду моих слов и сказать мне, если в вас теплится хоть капля прежних убеждений: «Да, Нина, я падаю, поддержи меня!» А
что я вижу? Вы и теперь хотите обращаться со мной точно с сумасшедшей. Господи!
И теперь тот же инстинкт
говорит в ней, и с ним надо бороться, помнить,
что время страсти прошло,
что у ней седые волосы,
что муж только снисходит к ее женской слабости, а любви в нем к женщине уже нет, и не огорчаться этим.
— Я-с!
Что ж? Я человеком действия никогда не был! Да и здесь-то очутился, — он смешливо тряхнул головой, — знаете, в"Игроках"Гоголя
говорит Замухрышкин:"Купец попался по причине своей глупости". Так и ваш покорный слуга.
Давно ли Александр Ильич
говорил о ней, как о презренной личности, возмущался тем,
что ей повсюду почет и прием, а теперь — она их гостья. И он с ней любезен, потому
что она очень влиятельна в губернии; если бы хотела, могла бы кого угодно провести в какую угодно выборную должность… А об этом Никсе муж ее выражался как о"гадине"и подозревал его в несказуемых тайных пороках.
С нею всем ловко, она умеет найти, с кем хотите, подходящий разговор, знает все,
что делается в Петербурге, в высших и всяких других сферах, знакома с заграничною жизнью, как никто, живет и в Монте-Карло, и в Биаррице, в Париже, где ее сын наполовину и воспитывался, читает все модное, отличается даже новым вкусом к литературе, не боится
говорить про романы и пьесы крайнего натуралистического направления.
О чем-то еще шел шумный разговор, с возгласами Никса, вставлявшего свои бульварные словечки, и удушливою переборкой дыхания его матери. Но о
чем они
говорили — она не слыхала.
И каждый из них отлично знает,
что Александр Ильич Гаярин не пускал в ход ни малейшей интриги. Его приглашают, о нем все
говорят, как об"единственном"человеке в губернии, способном"держать высоко знамя". В него все верят и никто не позволяет себе самого невинного намека на его недавнее прошлое, не то
что в глаза, но, вероятно, и за глаза.
Голова у ней все сильнее разбаливалась, но она продолжала принимать гостей, перешла из будуара в гостиную и села на диван,
говорила очень мало, всем улыбалась. Перед ней мелькали женские и мужские лица, некоторые мужчины подходили к руке, приехал и старичок губернатор, и до шести часов в гостиной гудел разговор, кажется, подавали чай. Чувствовалось большое возбуждение… Незадолго до обеда явился Александр Ильич, тоже в мундире… Она помнит, как в тумане,
что он ее поцеловал, пожал руку и сказал...
— Как я рада, — продолжала
говорить княгиня своим тонким, немного простуженным голосом, — как я рада,
что вы будете жить у нас! Муж твой — великолепен! Как он еще хорош!.. И какая представительность! Конечно, ему надо было в предводители!
— Тебе кажется диким,
что я
говорю?.. Ах, Нина, нельзя быть довольной обыкновенными объяснениями жизни… всего… Ты понимаешь?.. Только ты не подумай,
что я хочу тебе что-нибудь навязывать. Я не изуверка!.. Я ищу просвета!.. L'au-delà! [Потусторонние миры! (фр.).]
— Твоим мужем я не нахвалюсь, — начала она другим тоном. — И здесь им очень, очень довольны… Еще третьего дня… мне
говорили, qu'il est très bien vu!
Что ж? Лучше поздно,
чем никогда… И тебя хвалю, мой друг,
что не теряла времени… tu t'es convertie, je l'espère, à d'autres idées []Он на очень хорошем счету!.. ты обратилась, я надеюсь, к другим идеям (фр.).… и на мужа повлияла…
— Помилуй, Нина,
что ты
говоришь? В своем роде последний. У меня братьев не было… Есть еще другие Токмач-Пересветовы… но они — бедные. Уж для них-то он, конечно, ничего не сделает. Tu es sa nièce… Наконец, с какой стати такое громадное состояние и пропадет там, за границей?.. Или, как все холостяки, il finira par une drôlesse!.. [Ты его племянница… он закончит с какой-нибудь красоткой!.. (фр.).]
— Кто это сказал? Я этого никогда не
говорил… У них нам надо брать уменье вести внутренний распорядок. Нужды нет,
что там конституция… Не этим они сделались первоклассною державой и задают тон всем… Авторитет власти, служивого сословия, чувство иерархии — вот на
чем у них все зиждется.
— Не вы одни!.. Вы сами еще не так давно изволили и
говорить, и даже писать,
что вся беда — в отсутствии обязательной службы, требовали, чтобы владетельный класс людей образованных был прикреплен к земле, вроде того, как это было в сословии служилых людей Московского государства.
Лидия Сергеевна была вылитая мать двадцать пять лет назад, рослая, с чудесным бюстом, но еще красивее. Овал лица, вырез глаз, значительный нос, полный подбородок и посадка головы на мягко спускающихся плечах носили гораздо более барский отпечаток,
чем у старшей сестры. Она двигалась медленно, плавно,
говорила ленивым контральтовым голосом, смотрела спокойно и нервности от своей матери не унаследовала; но унаследовала зато, кроме внешности, такую же постоянную заботу о туалетах и выездах.
Разговор полковника немного освежил Антонину Сергеевну. Он
говорил не спеша, с паузами, тон у него был простоватый и без претензии. По крайней мере, он не боялся выражать своих вкусов. И то,
что он не без юмора рассказал сейчас про корнета Прыжова, жертву танцевальной эпидемии, давало верную ноту зимнего Петербурга.
Начали они новое знакомство взаимным зондированием во время обеда и друг друга не то ловили, не то подсиживали, но
говорили в согласном тоне, обегая всего,
что могло им напомнить их прошлое.
— Без обязательной службы в уезде ничего путного, господа, не будет, — пустил Ахлёстин тоном человека, которому известно вперед,
что будут
говорить его собеседники.
— Почему? — повторил он вопрос. — С вами, господа,
говорит в эту минуту человек, предки которого и в прошлом, и в этом столетии послужили своему отечеству… Их имена вошли в историю. Они были самыми доблестными сподвижниками нескольких царствований… Я это привожу не затем, чтобы хвастаться своею родовитостью, но хочу только сказать,
что я имею не менее всякого другого дворянина право стоять за прерогативы своего сословия…
— Согласен с вами, — любезнейшею улыбкой сказал граф, — оно нуждается во всяких уступках, в почетных и в весьма печальных. — Он сделал умышленную паузу. — Но мы
говорим не о том,
что выгодно и за
что больше денег платят, а о правах и чувствах нашего сословия… Были бы только чувства благородные, а права найдутся!
— Всякому свое, — сказал Нитятко и отошел к столу. — Только я не понимаю, Александр Ильич, из-за
чего вам биться?.. Я, откровенно
говоря, разумел вас несколько иначе… Увлечения юности улеглись — прекрасно… Теперь вы здраво взглянули на существующий во всем образованном мире порядок вещей и хотите служить вашей родине, а для того нужна власть, нужно положение.
— Небывалый скандал! И в газетах некоторые репортеры… —
говорил он картаво, растягивая слова, — полиберальничали и написали,
что шикающих было два-три человека… Il y avait une minorité, presque la moitié… [Было подавляющее меньшинство, почти половина… (фр.).]
Пушкина с сыном стали ее удерживать, шумно, фамильярно; но она, после общего поклона остальным гостям, скоро-скоро прошла залой, не слушая,
что ей
говорил вдогонку Нике, пошедший проводить ее до передней.
— На две недели. Генерал Варыгин что-то стал любезен, —
говорил он несколько в нос,
что у него всегда выходило, когда он понижал тон. — Должно быть, вашего тут меда было, Антонина Сергеевна.
Это я вам
говорю, а мне выгоднее было бы уверять вас,
что вы не ошибаетесь…
Ей припомнился во всех подробностях визит мужа к ее матери, то,
что и как
говорил он князю Егору Александровичу. Ведь честолюбие ее мужа, предполагая,
что в нем действует только одно честолюбие, все-таки выше сортом,
чем брюзжанье князя, его надменное равнодушие к своему отечеству!..
— Разумеется… Он с Виктором Павловичем
говорил на той неделе… когда проводил меня. Разумеется, Нитятко и на это не подается… Я думаю, Александру Ильичу даже неприятно,
что он через него хотел sonder le terrain… [позондировать почву (фр.).] и высказал ему…
Дальше она не пошла в оправдании его. Она чувствовала,
что говорила даже не из желания выгородить его, а скорее из боязни все потерять, последнюю надежду на то,
что между ею и мужем есть еще хоть остаток прежней душевной связи.
Будь она поближе к этому мужу своей сестры,
говори она ему"ты", она кинулась бы к нему на шею с рыданиями и выплакала бы свое горе, непонятное ни Лидии, ни их матери, никому из тех, кого она видит здесь. Он бы ее понял больше,
чем муж ее, и вот это-то и колыхало всю ее душу. Даже он, кого она считала всегда сухим чиновником, и тот ближе к ней.
Он,
говоря это, как бы намекал и на самого себя. И он, хотя и вышел из сословного училища, но совсем уже не метил в важные бары, носил смешноватую фамилию"Нитятко", был сын доктора, сделавшего служебную карьеру в Петербурге. И все,
что он
говорил, было не только умно, но и не лишено благородства.