Неточные совпадения
Иван Алексеич студентом и еще
не так давно, в «эпоху» Лоскутного, частенько захаживал сюда с компанией. Он
не бывал тут больше двух
лет. Но ничто, кажется,
не изменилось. Даже красный полинялый сундук, обитый жестью, стоял все на том же месте. И другой, поменьше, — в лавке рядом, с боками в букетах из роз и цветных завитушек. И так же неудобно идти
по покатому полу, все так же натыкаешься на ящики, рогожи, доски.
Над столом привстал и наклонил голову человек
лет сорока, полный, почти толстый. Его темные вьющиеся волосы, матовое широкое лицо, тонкий нос и красивая короткая борода шли к глазам его, черным, с длинными ресницами. Глаза эти постоянно смеялись, и в складках рта сидела усмешка.
По тому, как он был одет и держал себя, он сошел бы за купца или фабриканта «из новых», но в выражении всей головы сказывалось что-то
не купеческое.
— Сто семьдесят тысяч вами одними сделано в одиннадцать месяцев. Хотите, мы сейчас Трифоныча позовем? — и она указала на дверь. — И это такие, которые в известность приведены, а разных других,
по счетам, да векселей,
не вышедших в срок, да карточных… наверно, столько же. Вы что же думаете? Протянете вы так-то больше
года?
Он прохаживается мелкими шажками перед дверью из карельской березы с бронзовыми скобами.
Не слышно его шагов. Больше тридцати
лет носит он сапоги без каблуков, на башмачных подошвах. С тех пор как он пошел «
по купечеству», жалованье его удвоилось. Сначала его взяли в дворецкие, но он
не поладил с барыней; Евлампий Григорьевич приставил его к себе камердинером.
Едет она на зиму, на
год, навсегда… Ну, может, смилуется… А то и соскучится?.. Но
не в этом главное горе. Что же он-то для Марьи Орестовны? Вещь какая-то? Как она рукой-то повела два раза
по платью… Точно гадину хотела стряхнуть… Господи!..
— Да, да, — говорила она, схватив его за руки, — я знаю… Ты
не давай отцу… Они уйдут зря…
Не можешь на
год, дай на полгода. Только на полгода, Ника. До
лета. Взять сиделку на те часы, когда меня нет. Консерватория или уроки… на все это… я сосчитала…
не больше как сто пятьдесят рублей. Расход на лекарство… доктора. Дай хоть
по сту рублей на месяц, Ника! Через полгода я буду знать…
Она смело согласилась. Ну что за беда, если ее кто-нибудь и встретит? Кто же? Из знакомых отца? Быть
не может. Да и надо же начать. Она увидит
по крайней мере, с кем ей придется «служить» через
год. Слово «служить» она уже слыхала. Актеры говорят всегда «служить», а
не «играть».
Рассказал ему Палтусов о поручении генерала. Они много смеялись и с хохотом въехали во двор старого университета. Палтусов оглянул ряд экипажей, карету архиерея с форейтором в меховой шапке и синем кафтане, и ему стало жаль своего ученья, целых трех
лет хождения на лекции. И он мог бы быть теперь кандидатом. Пошел бы
по другой дороге, стремился бы
не к тому, к чему его влекут теперь Китай-город и его обыватели.
Но Палтусову делалось
не по себе от всех этих намерений актрисы сильно за тридцать
лет, с круглой спиной и широким пухлым лицом.
Что ее за положение теперь! Вдова —
не вдова, и
не девушка и свободы нет. Хорошо еще, что муж детей
не требует.
По его беспутству, какие ему дети; но настанет час, когда он будет вымогать из нее что может этими самыми детьми… Надо заранее приготовиться… Вот так и живи! Скоро и тридцать
лет подползут. А видела ли она хоть один денек света, радости, вот того, чем зачитываются в книжках?! Нужды нет, что после бывает горе, без риску
не проживешь…
Обладать им есть возможность! Дело состоит в выигрыше времени. Он пойдет с аукциона сейчас же,
по долгу в кредитное общество. Денег потребуется
не очень много. Да если бы и сто тысяч — они есть, лежат же без пользы в конторе государственного банка, в билетах восточного займа. Высылай проценты два раза в
год. Через два-три месяца вся операция сделана. Можно перезаложить в частные руки. И этого
не надо. Тогда векселя учтут в любом банке. На свое имя он
не купит, найдет надежное лицо.
— Расскажите, пожалуйста, голубчик! Вот хоть этакая история, и то слава Богу. Немножко языки почешут. А то верите… Вот
по осени вернешься из-за границы, такая бодрость во всех жилах, есть о чем покалякать, что рассказать… И чем дальше, тем хуже. К Новому
году и говорить-то никому уж
не хочется друг с другом; а к посту ходят, как мухи сонные. Так как же это Калакуцкий-то?
А то можно по-другому распорядиться. Ну, оставить ему что-нибудь, тысяч пятьдесят, что ли, да столько же брату или побольше, чтобы
не ходил
по добрым людям и
не жаловался на нее… Да и то сказать, где же ему остаться без добавочного дохода к жалованью. Да и удержится ли он еще на своем консульском месте? Она дает ему три тысячи в
год, иногда и больше. И надо оставить столько, чтобы проценты с капитала давали ему тысячи три, много — четыре.
Этот диспут служил ему горьким напоминанием. Он встречал магистранта в одном студенческом кружке.
По крайней мере
лет на пять старше он его
по выпуску. И вот сегодня его магистерский диспут… И книгу написал
по политической науке. А это берет больше времени, чем работа
по точной науке, где
не так велика литература,
не нужно столько корпеть над материалами.
В последние двадцать
лет, с начала шестидесятых
годов, бытовой мир Замоскворечья и Рогожской тронулся: детей стали учить, молодые купцы попадали
не только в коммерческую академию, но и в университет, дочери заговорили по-английски и заиграли ноктюрны Шопена.
Цвет лица у Ильи Ильича не был ни румяный, ни смуглый, ни положительно бледный, а безразличный или казался таким, может быть, потому, что Обломов как-то обрюзг
не по летам: от недостатка ли движения или воздуха, а может быть, того и другого. Вообще же тело его, судя по матовому, чересчур белому цвету шеи, маленьких пухлых рук, мягких плеч, казалось слишком изнеженным для мужчины.
Никто не мог бы также сказать, откуда у пана Тыбурция явились дети, а между тем факт, хотя и никем не объясненный, стоял налицо… даже два факта: мальчик лет семи, но рослый и развитой
не по летам, и маленькая трехлетняя девочка. Мальчика пан Тыбурций привел, или, вернее, принес с собой с первых дней, как явился сам на горизонте нашего города. Что же касается девочки, то, по-видимому, он отлучался, чтобы приобрести ее, на несколько месяцев в совершенно неизвестные страны.
Неточные совпадения
Татьяна (русская душою, // Сама
не зная почему) // С ее холодною красою // Любила русскую зиму, // На солнце иней в день морозный, // И сани, и зарею поздной // Сиянье розовых снегов, // И мглу крещенских вечеров. //
По старине торжествовали // В их доме эти вечера: // Служанки со всего двора // Про барышень своих гадали // И им сулили каждый
год // Мужьев военных и поход.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И,
по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или
по почте поздравлять, // Чтоб остальное время
года //
Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
А где, бишь, мой рассказ несвязный? // В Одессе пыльной, я сказал. // Я б мог сказать: в Одессе грязной — // И тут бы, право,
не солгал. // В
году недель пять-шесть Одесса, //
По воле бурного Зевеса, // Потоплена, запружена, // В густой грязи погружена. // Все домы на аршин загрязнут, // Лишь на ходулях пешеход //
По улице дерзает вброд; // Кареты, люди тонут, вязнут, // И в дрожках вол, рога склоня, // Сменяет хилого коня.
— И такой скверный анекдот, что сена хоть бы клок в целом хозяйстве! — продолжал Плюшкин. — Да и в самом деле, как прибережешь его? землишка маленькая, мужик ленив, работать
не любит, думает, как бы в кабак… того и гляди, пойдешь на старости
лет по миру!
— Приятное столкновенье, — сказал голос того же самого, который окружил его поясницу. Это был Вишнепокромов. — Готовился было пройти лавку без вниманья, вдруг вижу знакомое лицо — как отказаться от приятного удовольствия! Нечего сказать, сукна в этом
году несравненно лучше. Ведь это стыд, срам! Я никак
не мог было отыскать… Я готов тридцать рублей, сорок рублей… возьми пятьдесят даже, но дай хорошего.
По мне, или иметь вещь, которая бы, точно, была уже отличнейшая, или уж лучше вовсе
не иметь.
Не так ли?