Неточные совпадения
Лицом к двери, у большого стола с двумя низкими пюпитрами красного дерева, — диваны и стулья с сафьянной обивкой
были такие же, — вытянул ноги на средину комнаты, сидя на краю стола,
муж Анны Серафимовны Станицыной, Виктор Миронович.
При
муже она говорила ему «вы», но с глазу на глаз ей, да и самому Трифонычу,
было ловчее так.
Она давно перестала сердиться на дочь за ее язык и обхождение. Ссориться ей не хотелось. Пожалуй, сбежит… Лучше на покое дожить, без скандала. Марфа Николаевна только в этом делала поблажку. В доме хозяйкой
была она. Деньги лежали у нее. Всю недвижимость
муж ей оставил в пожизненное владение, а деньги прямо отдал. Люба это прекрасно знала.
Любаша, как и все, кроме Анны Серафимовны, — ее научил
муж, —
ела всякую рыбу ножом и крошила ее, точно она сбирается мастерить тюрю.
Их перезнакомили. Действительно, он приходился в одинаковом дальнем родстве и покойному
мужу Марфы Николаевны, и ей самой, и, стало
быть, и Анне Серафимовне. Тетка припомнила племяннице, что они «с Сеней» игрывали и даже «дирались», за что Сеню раз больно «выдрали». Анна Серафимовна незаметно, но внимательно оглядела его.
Ей делалось все ловчее с ним и задушевнее, хотя он и не смотрел особенно ласково. Домашние обиды и дрянность
мужа схватили ее за сердце, но она подавила это чувство. Она не станет ему изливаться. После, может
быть, когда сойдутся совсем по-родственному.
—
Муж уедет, — говорила она ему, — по делам управлюсь… Тогда на свободе…
Буду ждать к обеду…
Но больше некуда
было перейти Евлампию Григорьевичу, когда Марья Орестовна, ссылаясь на совет своего доктора, объявила
мужу, что отныне они
будут жить «в разноту».
— Ах, monsieur Нетов… я далека от всего этого… я ничего не знаю… мой
муж никогда меня не посвящал в дела… Никогда… Он смотрит на меня, как на дурочку… И вот теперь поймите мое положение… в такие минуты… я как в лесу… Волю свою он не передает мне на словах! О нет!.. Я недостойна… Я не ропщу… вы понимаете, Евлампий Григорьевич… какая
будет воля моего
мужа — я не знаю… Но выбор исполнителей… так важен… ваше участие…
И тут ей представились фигура и лицо
мужа — с приторной улыбочкой, глухо-хмурыми бровями и бородкой молодца из Ножовой линии, с его «изволите видеть» и «сделайте ваше одолжение», с его влюбленным лакейством. Он влюблен! Он питает затаенную страсть!.. Он смеет!.. Проявлять эту страсть она ему никогда не позволяла. Но ведь он все-таки
муж… И
было время в первые годы, когда они еще не жили в разных концах дома!..
Угрызения заслонили в душе
мужа все другие чувства. Он забыл, куда он едет, зачем, что ему надо говорить, чем распоряжаться… Он
был близок к нервному припадку.
Над ней наклонилась борода, но не та благообразная, с изящным пробором, а растущая в разные стороны борода
мужа. Лицо ее
было бледно и испуганно.
Детей у ней не
было! Обуза — дети, а без них какая тоска, как она копается в самой себе… Тогда — кровная живая цель, не нужно изводиться в едкой и себялюбивой заботе о том, как бы
мужа вывести на дворянскую дорогу, тревожиться всякой ничтожной газетной статейкой.
Этот
муж больно уж не мил ей! Не может он
быть отцом ее ребенка… Она не мать. Да и весь он какой-то чудной сегодня. Неприятно на него смотреть!..
Куда идти? В гувернантки? Не пойдут! И не знают ничего серьезно, да и боятся бедности. Как же им можно! Тут
есть расчет на
мужа, а не выйдет — все равно на родительских хлебах проживет, хоть и битая.
Княжна ходила неизменно в черном после смерти матери и троих братьев. Все в ней
было, чтобы нравиться и сделать блестящую партию. Но она осталась в девушках. Она говорила, что ей
было «некогда» подумать о
муже. При матери, чахоточной, угасавшей медленно и томительно, она пробыла десяток лет на Юге Европы. За двумя братьями тоже немало ходила. Теперь коротает век с отцом. Состояние съели, почти все, два старших брата. Один гвардеец и один дипломат. Третий, нумизмат и путешественник, умер в Южной Америке.
Вон сидит Нетова. И рядом хмурое лицо ее
мужа. Он не подойдет к ним. Он от них за тысячи верст. Здесь чувствует он, как ему с ними тошно… Иван Алексеевич подзадоривает его своей усмешкой, умными глазами, своим брюшком; в нем
есть что-то тонкое, культурное, доброе, чуждое всяких гешефтов.
Что ее за положение теперь! Вдова — не вдова, и не девушка и свободы нет. Хорошо еще, что
муж детей не требует. По его беспутству, какие ему дети; но настанет час, когда он
будет вымогать из нее что может этими самыми детьми… Надо заранее приготовиться… Вот так и живи! Скоро и тридцать лет подползут. А видела ли она хоть один денек света, радости, вот того, чем зачитываются в книжках?! Нужды нет, что после бывает горе, без риску не проживешь…
Ох! Пришла бы страсть-зазноба, вмиг бы она все перевернула! Развязки бы добилась. Половину своего бы собственного состояния отдала. Что жадничать? У детей
будет кусок хлеба! Ждать ли этой зазнобы? Не прошло ли уже время? Не выели ли горечь и обида и жизнь с постылым
мужем то, чем сердце любит, чем душа летит навстречу другой душе?
По теории Палтусова, можно
было располагать к себе женщин, но непременно молодых, если уже не красивых, завязывать через них связи, пользоваться их доверием, но ни в каком случае не действовать через них на
мужей и не ухаживать за ними из личных расчетов, когда они стары да еще имеют на вас любовные виды. Доктор не отвечал такой программе.
— Нет-с, нет-с, — вмешался
муж Рогожиной, — это никак невозможно. Людмилочка говорит истинную правду: одни только хорошенькие
будут. Вам никак нельзя отказаться.
И у ней, наверно, сто тысяч приданого, и она
будет тоже заведовать большой торговлей или фабрикой, если
муж попадется плохонький.
И желание его видеть стало расти в Марье Орестовне с каждым часом. Только она не примет его в спальне… Тут такой запах… Она велит перенести себя в свой кабинет… Он не должен знать, какая у нее болезнь. Строго-настрого накажет она брату и
мужу ничего ему не говорить… Лицо у ней бледно, но то же самое, как и перед болезнью
было.
— Состояние, предоставленное ей
мужем, все
было, сколько мне известно, в бумагах?
— К чему? — возразил более спокойным, деловым тоном Палтусов. — Ваша сестра умерла без завещания. Вы и
муж ее — наследники… Известно, что я занимался ее делами… Мировой судья
будет действовать охранительным порядком.
Она должна
была в эту зиму заплатить за
мужа несколько сот тысяч… без этого она не подняла бы кредиту.
Больше трех недель, как Анна Серафимовна ничего не слыхала о Палтусове. Она спрашивала Тасю. Та знала только, что он куда-то уехал… Надо
было решиться — разрывать или нет с
мужем. Рубцов продолжал стоять за разрыв. Голова уже давно говорила ей, что она промахнулась, что она только себя разорит, если
будет заведовать делами Виктора Мироныча.
Встрече с ними Пирожков обрадовался. Это
были муж и жена, близко стоявшие к университету по своим связям.
Иван Алексеевич кратко и беспристрастно изложил повесть своего хождения по Москве.
Муж и жена посмеялись и пригласили его в этот же вечер посидеть. Магистранта они оба пощипали. Пирожкову приятно
было слышать, с какой интонацией жена выговаривала...
На разговенье внезапно явился Виктор Мироныч. Станицына только что села за стол с Тасей и Рубцовым — больше никого не
было, — как вошел ее
муж, во фраке и белом галстуке, улыбающийся своей нахальной усмешкой, поздоровался с ней английским рукопожатием, попросил познакомить его с Тасей, с недоумением поглядел на Рубцова и, когда Анна Серафимовна назвала его, протянул ему два пальца.
У ней
было такое чувство, точно он ее давнишний друг, назначенный ей в
мужья и покровители.
Неточные совпадения
Но в них не видно перемены; // Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович так же глуп, // Семен Петрович так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё тот же друг мосье Финмуш, // И тот же шпиц, и тот же
муж; // А он, всё клуба член исправный, // Всё так же смирен, так же глух // И так же
ест и
пьет за двух.
И поделом: в разборе строгом, // На тайный суд себя призвав, // Он обвинял себя во многом: // Во-первых, он уж
был неправ, // Что над любовью робкой, нежной // Так подшутил вечор небрежно. // А во-вторых: пускай поэт // Дурачится; в осьмнадцать лет // Оно простительно. Евгений, // Всем сердцем юношу любя, //
Был должен оказать себя // Не мячиком предрассуждений, // Не пылким мальчиком, бойцом, // Но
мужем с честью и с умом.
Что может
быть на свете хуже // Семьи, где бедная жена // Грустит о недостойном
муже, // И днем и вечером одна; // Где скучный
муж, ей цену зная // (Судьбу, однако ж, проклиная), // Всегда нахмурен, молчалив, // Сердит и холодно-ревнив! // Таков я. И того ль искали // Вы чистой, пламенной душой, // Когда с такою простотой, // С таким умом ко мне писали? // Ужели жребий вам такой // Назначен строгою судьбой?
Кому не скучно лицемерить, // Различно повторять одно, // Стараться важно в том уверить, // В чем все уверены давно, // Всё те же слышать возраженья, // Уничтожать предрассужденья, // Которых не
было и нет // У девочки в тринадцать лет! // Кого не утомят угрозы, // Моленья, клятвы, мнимый страх, // Записки на шести листах, // Обманы, сплетни, кольцы, слезы, // Надзоры теток, матерей, // И дружба тяжкая
мужей!
Да, может
быть, боязни тайной, // Чтоб
муж иль свет не угадал // Проказы, слабости случайной… // Всего, что мой Онегин знал… // Надежды нет! Он уезжает, // Свое безумство проклинает — // И, в нем глубоко погружен, // От света вновь отрекся он. // И в молчаливом кабинете // Ему припомнилась пора, // Когда жестокая хандра // За ним гналася в шумном свете, // Поймала, за ворот взяла // И в темный угол заперла.