Неточные совпадения
И вряд ли во всей, даже гвардейской, кавалерии
кто так умел носить рейтузы и длинный до носу козырек,
как он.
— Я такой!.. Это точно. Из старых западников… У меня
какие друзья-то были?
Кто мне дорогу-то указал?.. Храни, мол, Ермил, наши…
как бы это сказать… инструкции. Я и храню! Перед Европой я не кичусь! Наука…
Анна Серафимовна знала наперед,
как он будет себя вести: сначала посидит молча, будет жадно «хлебать» щи и громко жевать сухую еду, а там вдруг что-нибудь скажет насчет политики или биржи и начнет кричать сильнее, чем Любаша, точно его
кто больно сечет по голому телу; прокричавшись, замолчит и впадет в тупую угрюмость.
— Надоел, Евлампий Григорьевич, надоел ты мне своим нытьем… Славянофил ты, что ли?
Кто тебя этому надоумил? Книжки ты сочинял или стихи,
как Алексей Степаныч покойник? Прения производил с питерскими умниками аль опять с начетчиками в Кремле? Ни пава ты ни ворона! И Лещов над тобой же издевался!.. Я тебе это говорю доподлинно!
— Бумаги! — закричал он. —
Кому я говорю? Рада! Заплела коклисы! Приятный мужчина явился.
Как же тут хребтом не вилять? И браслеты все надо напялить.
— Выдохлись они теперь, болтают все на старые лады. Уж коли брать, так купца. Этот хоть умничать не станет и счет знает… А
кого взять?.. Может ли он понять мою душу? Раскусит ли он — лавочник и выжига, — что диктовало,
какое чувство… вот хоть бы этот самый седьмой пункт?.. Вы не знаете этого народа?.. Ведь это бездонная прорва всякого скудоумия и пошлости!..
В тот день она начитала ему
как следует, дала приказ,
как поступить, к
кому ехать, что говорить.
Выдумать грязную сплетню на нее,
как на жену и женщину! На нее! Стоило десять лет быть верною Евлампию Григорьевичу! Да, верной, когда она могла пользоваться всем… и здесь, и в Петербурге, и за границей. Ей вот тридцать второй год пошел. Сколько блестящих мужчин склоняли ее на любовь. Она всегда умела нравиться, да и теперь умеет.
Кто умнее ее здесь, в Москве? Знает она этих всех дам старого дворянского общества. Где же им до нее? Чему они учились, что понимают?..
Уважения, настоящего, честного, последовательного, у него вообще не было ни к
кому из «обывателей»,
как он называл всех этих новых московских буржуа.
— Пускай его проживает здесь,
как знает… Вы спрашиваете,
кто будет здесь представитель моих интересов? Вот случай чаще видеть вас.
Какая-то новая, не испытанная ею боль отозвалась где-то в теле и заставила опуститься на кушетку. И так ей стало все противно — она сама, этот будуар, весь дом, целый ряд дней, сулящих ей какую-нибудь тайную, неизлечимую болезнь, медленную потерю сил, нескончаемые боли,
кто знает: душевный недуг… Она рассердилась на свое малодушие, но не в силах была встать.
Бабушка внутренне сокрушалась, что ее Тася возьмет да и скажет иногда словечко,
какого в ее время девушке немыслимо было выговорить вслух… Или вот такую поговорку о тараканах… Но
как тут быть?
Кто ее воспитывал? И учили-то с грехом пополам… Слава Богу, головка-то у ней светлая… А что ее ждет? Куда идти, когда все рухнет?
Но было ли у ней столько чувства, и огня, и веселости,
как у Таси, вот сейчас?..
Кто решит, у
кого справиться?
— Ника, — заговорила она шепотом, но внятно и одушевленно, с полузакрытыми глазами, — ты знаешь, в
каком мы положении? Ведь да? Отец все мечтает о каких-то прожектах. Места не берет… Да и
кто даст? Maman не встанет. Ты вот уедешь… Через месяц, доктор сказал мне, ноги совсем отнимутся…
— Знаете что, — угадал ее волнение Пирожков, — если вас
кто спросит,
как вы сюда попали, говорите — на репетицию.
Им весело. Никого они знать не хотят.
Кто она? Девица благородных родителей или так «чья-нибудь» дочь? Это все равно… Может, в ней большой талант скрывается. Так же вот
как и она, Тася, приехала тайком в клуб вкусить запретного плода.
Какого? Искусства или другого?
—
Как же, Таисия Валентиновна? — остановил ее Пирожков у кассы. — Первый блин
комом. Угодно, чтобы я познакомил вас с Грушевой?
— Она ему приходится крестницей; но вышло тут одно обстоятельство. Une affaire de rien du tout… [Пустячное дело… (фр.).] Поручиться его просил… По пустому документу… И
как бы ты думал, этот старый шут m'a mis à la porte [выставил меня за дверь (фр.).]. Закричал, ногами затопал. Никогда я ничего подобного не видал ни от
кого!
— Свобода воли! А я вам скажу, что если
кто из нас в течение десяти лет не свихнется, он должен смотреть на себя
как на героя!
— Они
как же на это смотрят?
Кто ваш отец?
Актер дал реплику. Тася заговорила. Сначала у ней немного перехватило в горле. Но она старалась ни на
кого не глядеть. Ей хотелось чувствовать себя,
как в комнатке старух, вечером, при свете лампочки, пахнущей керосином, или у себя на кровати, когда она в кофте или рубашке вполголоса говорит целые тирады.
Еще месяц, два — и зима прошла, то есть целый год; а все что-то притягивает к этой мужицкой и купеческой Москве. Иван Алексеевич покраснел, вспомнив,
как давно он не видался ни с
кем из прежних знакомых, университетских, из того"кружка", который казался ему талантливее и лучше всего, что мог дать ему Петербург.
— Ха, ха! Именно! Я не хотел употреблять это слово… Я только временно примазывался, Иван Алексеевич, к университету… Но я вкусил все-таки от древа познания… И люди,
как вы, должны будут сказать мне спасибо, когда я добьюсь своего… Если вы все мечтаете о том, что нынче называется"идея", ну представительство, что ли… пора подумать,
кто же попадет в вашу палату?
Решительно не понимала Анна Серафимовна,
как это можно сделать что-то большое, широкое, забирающее за живое, могучее из нескольких ноток, из какого-то окрика или точно
кто палочкой или пальцем по стеклу ударил…
Из своего угла Анна Серафимовна видела,
как вошел Палтусов, с
кем раскланивался, с
кем поговорил. Рогожина в этот вечер показалась ей особенно красивой. Они были с ней когда-то приятельницами и до сих пор на «ты». Анна Серафимовна редко ездит к ней. Очень уж в этом доме «ветерок порхает»,
как она выражалась.
"Все жулики!" — говорили эти глаза. Ни в
ком нет того, хоть бы делецкого, гонора, без которого
какая же разница между приобретателем и мошенником?..
Он вышел на воздух. И разом все вернулось к нему… Он вор!.. Хотел разжиться на чужие деньги. Мог сегодня, — когда брат Нетовой явился к нему, — прямо сказать:"Я вложил в такое-то дело сто тысяч… Вот
кем представлены залоги… Вот документ, обеспечивающий эту сделку… нате". И
как ни жаден этот идиот, он все-таки пошел бы на соглашение. А не пошел бы?.. Пускай начинал бы процесс, даже уголовное дело. Так нет! Захотелось вынырнуть с чужим капиталом!
Глаза Таси заискрились, когда она заговорила о своем"призвании". Рубцов слушал ее, не поднимая головы, и все подкручивал бороду. Голосок ее так и лез ему в душу… Девчурочка эта недаром встретилась с ним. Нравится ему в ней все… Вот только"театральство"это… Да пройдет!.. А
кто знает: оно-то самое, быть может, и делает ее такой"трепещущей". Сердца доброго, в бедности, тяготится теперь тем, что и поддержка,
какую давал родственник, оказалась не из очень-то чистого источника.
— Брошюра-с… мое жизнеописание: пускай видят,
как человек дошел по полного понятия… Я с самого своего малолетства беру-с… когда мне отец по гривеннику на пряники давал. Но я не то что для восхваления себя, а открыть глаза всему нашему гражданству… народу-то православному… куда идут,
кому доверяют. Жалости подобно!.. Тут у них под боком люди, ничего не желающие, окромя общего благоденствия… Да вот вы извольте соблаговолить просмотреть.
Купец, промышленник, заводчик и хозяин амбара за все это время стоял там где-то; в"общество"не попадал, кланялся
кому нужно, грамоте знал еще плохо и не далее
как двадцать пять лет тому назад трепетал не только перед генерал-губернатором, но и перед частным приставом.
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «
Кто? толстый этот генерал?»
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! //
Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «
Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Ей нравится порядок стройный // Олигархических бесед, // И холод гордости спокойной, // И эта смесь чинов и лет. // Но это
кто в толпе избранной // Стоит безмолвный и туманный? // Для всех он кажется чужим. // Мелькают лица перед ним, //
Как ряд докучных привидений. // Что, сплин иль страждущая спесь // В его лице? Зачем он здесь? //
Кто он таков? Ужель Евгений? // Ужели он?.. Так, точно он. // — Давно ли к нам он занесен?
Но те, которым в дружной встрече // Я строфы первые читал… // Иных уж нет, а те далече, //
Как Сади некогда сказал. // Без них Онегин дорисован. // А та, с которой образован // Татьяны милый идеал… // О много, много рок отъял! // Блажен,
кто праздник жизни рано // Оставил, не допив до дна // Бокала полного вина, //
Кто не дочел ее романа // И вдруг умел расстаться с ним, //
Как я с Онегиным моим.
«Княжна, mon ange!» — «Pachette!» — «—Алина»! — // «
Кто б мог подумать?
Как давно! // Надолго ль? Милая! Кузина! // Садись —
как это мудрено! // Ей-богу, сцена из романа…» — // «А это дочь моя, Татьяна». — // «Ах, Таня! подойди ко мне — //
Как будто брежу я во сне… // Кузина, помнишь Грандисона?» // «
Как, Грандисон?.. а, Грандисон! // Да, помню, помню. Где же он?» — // «В Москве, живет у Симеона; // Меня в сочельник навестил; // Недавно сына он женил.