Неточные совпадения
Надо изложить все Ермилу Фомичу покороче и подельнее насчет доверенности и прочего.
А деньги он приготовит. В банки она не любила вкладывать. Да и не
тот процент. Бумаг купить — лопнет общество или сам банк. Такой
же человек,
как Ермил Фомич, не лопнет. Ему ничего не значит давать ей десять процентов. Он не дисконт и все сорок получит с ее
же денег.
Вилку Любаша держала торчком, прямо и «всей пятерней» —
как замечала ей иногда мать, отличавшаяся хорошими купеческими манерами; ножик — так
же, ела с ножа решительно все,
а дичь, цыплят и всякую птицу исключительно руками, так что и подруг своих заразила
теми же приемами.
— Изволили видеть, дяденька? — начал в
тот же тон Нетов. — И к чему
же это исподтишка?.. И сейчас «славянолюбцы» и все такое…
А сам он разве не в таких
же мыслях был?.. Везде кричал и застольные речи произносил… Ведь это, дяденька,
как же назвать? Честный человек пойдет ли на такое дело?
Едет она на зиму, на год, навсегда… Ну, может, смилуется…
А то и соскучится?.. Но не в этом главное горе. Что
же он-то для Марьи Орестовны? Вещь какая-то?
Как она рукой-то повела два раза по платью… Точно гадину хотела стряхнуть… Господи!..
О делах отец говорил Тасе постоянно. Его не оставлял дух предприятий. Он все ищет чего-то: не
то места, не
то залогов для подряда. Тася это знает… Вот уже несколько лет доедают они крохи в Москве,
а отцу не предложили и в шутку никакого места… хотя бы в смотрители
какие… Она слышала, что какой-то отставной генерал пошел в акциз простым надзирателем, кажется… Отчего
же бы и отцу не пойти?
— Эх, Иван Алексеевич, не одни вы…
то же поют… здесь только и можно, что вокруг купца орудовать… или чистой наукой заниматься… Больше ничего нет в Москве… После будет, допускаю…
а теперь нет. Учиться, стремиться, знаете, натаскивать себя на хорошие вещи… надо здесь,
а не в Питере… Но человеку,
как вы, коли он не пойдет по чисто ученой дороге, нечего здесь делать! Закиснет!..
— Расскажите, пожалуйста, голубчик! Вот хоть этакая история, и
то слава Богу. Немножко языки почешут.
А то верите… Вот по осени вернешься из-за границы, такая бодрость во всех жилах, есть о чем покалякать, что рассказать… И чем дальше,
тем хуже. К Новому году и говорить-то никому уж не хочется друг с другом;
а к посту ходят,
как мухи сонные. Так
как же это Калакуцкий-то?
"Что ему?" — подумала с гримасой Марья Орестовна. Она узнала покашливанье мужа… С
тех пор
как она здесь опять, он ей как-то меньше мозолит глаза… Только в нем большая перемена… Не любит она его,
а все
же ей сделалось странно и
как будто обидно, что он все улыбается, ни разу не всплакнул, ободряет ее каким-то небывалым тоном.
Проницательно заметив, что"к концу XIX века торгово-промышленная Москва сделалась, в одно и
то же время, и Манчестером, и Лондоном, и Нью-Йорком", Боборыкин большую часть своих рассуждений отдал оценке двух основных, с его точки зрения, движущих социальных сил московского общества: дворянства (
как вариант — чиновничества) и купечества, —
а также оценке перспектив их возможного, уже намечающегося взаимодействия...
Все это прекрасно! — продолжала бабушка таким тоном, который ясно доказывал, что она вовсе не находила, чтобы это было прекрасно, — мальчиков давно пора было прислать сюда, чтобы они могли чему-нибудь учиться и привыкать к свету;
а то какое же им могли дать воспитание в деревне?..
Неточные совпадения
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый,
как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; //
А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул,
а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот…
какой же я болван! // Ты к ним на
той неделе зван. —
Ужель загадку разрешила? // Ужели слово найдено? // Часы бегут: она забыла, // Что дома ждут ее давно, // Где собралися два соседа // И где об ней идет беседа. // «
Как быть? Татьяна не дитя, — // Старушка молвила кряхтя. — // Ведь Оленька ее моложе. // Пристроить девушку, ей-ей, // Пора;
а что мне делать с ней? // Всем наотрез одно и
то же: // Нейду. И все грустит она // Да бродит по лесам одна».
«И полно, Таня! В эти лета // Мы не слыхали про любовь; //
А то бы согнала со света // Меня покойница свекровь». — // «Да
как же ты венчалась, няня?» — // «Так, видно, Бог велел. Мой Ваня // Моложе был меня, мой свет, //
А было мне тринадцать лет. // Недели две ходила сваха // К моей родне, и наконец // Благословил меня отец. // Я горько плакала со страха, // Мне с плачем косу расплели // Да с пеньем в церковь повели.
«
Как недогадлива ты, няня!» — // «Сердечный друг, уж я стара, // Стара; тупеет разум, Таня; //
А то, бывало, я востра, // Бывало, слово барской воли…» — // «Ах, няня, няня! до
того ли? // Что нужды мне в твоем уме? // Ты видишь, дело о письме // К Онегину». — «Ну, дело, дело. // Не гневайся, душа моя, // Ты знаешь, непонятна я… // Да что ж ты снова побледнела?» — // «Так, няня, право, ничего. // Пошли
же внука своего». —
А вот пройди в это время мимо его какой-нибудь его
же знакомый, имеющий чин ни слишком большой, ни слишком малый, он в
ту же минуту толкнет под руку своего соседа и скажет ему, чуть не фыркнув от смеха: «Смотри, смотри, вон Чичиков, Чичиков пошел!» И потом,
как ребенок, позабыв всякое приличие, должное знанию и летам, побежит за ним вдогонку, поддразнивая сзади и приговаривая: «Чичиков!