Более полутора часа пролежал в таком положении один-одинешенек бедный корректор. Никто к нему не входил в комнату, никто о нем не понаведался: хозяина и слуха и духа не было.
Манилов был совершенно растроган. Оба приятеля долго жали друг другу руку и долго смотрели молча один другому в глаза, в которых видны были навернувшиеся слезы. Манилов никак не хотел выпустить руки нашего героя и продолжал жать ее так горячо, что тот уже не знал, как ее выручить. Наконец, выдернувши ее потихоньку, он сказал, что не худо бы купчую совершить поскорее и хорошо бы, если бы он сам понаведался в город. Потом взял шляпу и стал откланиваться.
Напрасно они ободряли его, советовали не огорчаться, подождать, походить, понаведаться ещё раз, может быть, уже и открылась где-нибудь ваканция – напрасно!
Напрасно они ободряли его, советовали не огорчаться, подождать, походить, понаведаться ещё раз, может быть, уже и открылась где-нибудь ваканция – напрасно!
Ну, то, что вор в кабинет понаведался, ладно, бывает, а тут – на тебе, смертоубийство!
Отец продул ружьё и стал заряжать, ворча, – успел-де понаведаться дурной глаз, начинает моя литовка легчить…