Неточные совпадения
Хотя я и не мечтал еще тогда
пойти со временем по чисто писательской дороге, однако, сколько помню, я собирался
уже тайно
послать мой рассказ в редакцию какого-то журнала, а может, и
послал.
Репутация «бойкого пера» утвердилась за мною. Но в округ наших сочинений
уже не
посылали. Не было, когда мы кончали, и тех «литературных бесед», какие происходили прежде. Одну из таких бесед я описал в моем романе с известной долей вымысла по лицам и подробностям.
И это было на склоне ее карьеры, в 60-х годах, когда я, приехав раз в Нижний зимой,
уже писателем, видел ее, кажется, в этой самой «Гризельде» и
пошел говорить с нею в уборную.
Если за Щепкиным значилась неувядаемая
слава быть создателем Фамусова и городничего, то Садовский,
уже и в зиму 1852–1853 года, появлялся в разнообразных созданиях — в Осипе, Подко-лесине, купце Большове.
Это была первая по времени попытка самопроверки и выяснения того, куда
шли мои,
уже более серьезные, душевные потребности.
Из моих товарищей по нижегородской гимназии я нашел здесь Г-ва, моего одноклассника. В гимназии он
шел далеко не из первых, а в Петербурге из него вышел дельный студент-юрист, работавший
уже по истории русского права, погруженный в разбирание актов XVI и XVII веков.
Уже вдвоем с медиком 3-чем, оставив больного товарища, мы выехали по шоссе в ливонские пределы. Путь наш
шел на Нарву по Эстландии с"раздельной"тогда станцией"Вайвара", откуда
уже начинались настоящие чухонские страны.
В связи со всем этим во мне
шла и внутренняя работа, та борьба, в которой писательство окончательно победило, под прямым влиянием обновления нашей литературы, журналов, театра, прессы. Жизнь все сильнее тянула к работе бытописателя. Опыты были проделаны в Дерпте в те последние два года, когда я еще продолжал слушать лекции по медицинскому факультету. Найдена была и та форма, в какой сложилось первое произведение, с которым я дерзнул выступить
уже как настоящий драматург, еще нося голубой воротник.
И в то же время писательская церебрация
шла своим чередом, и к четвертому курсу я был
уже на один вершок от того, чтобы взять десть бумаги, обмакнуть перо и начать писать, охваченный назревшим желанием что-нибудь создать.
И я был в курсе многого, что делалось в университете, где тогда веяло
уже новым духом, допущены были женщины,
шло сильное движение,которое и разыгралось «событием» в сентябре 1861 года, когда университет был закрыт на целый год.
Тогда оба
уже учились в гимназии и
шли по успехам прекрасно.
Только что сошел в преждевременную могилу А.Е.Мартынов, и заменить его было слишком трудно: такие дарования родятся один — два на целое столетие. Смерть его была тем прискорбнее, что он только что со второй половины 50-х годов стал во весь рост и создал несколько сильных,
уже драматических лиц в пьесах Чернышева, в драме По-техина «Чужое добро впрок не
идет» и, наконец, явился Тихоном Кабановым в «Грозе».
Из моих конкурентов трое владели интересом публики: Дьяченко (которого я ни тогда, ни позднее не встречал); актер Чернышев и Николай Потехин, который
пошел сразу так же ходко, как и старший брат его Алексей, писавший для сцены
уже с первой половины 50-х годов.
Обуховские дела брали у меня всего больше времени, и, несмотря на мое непременное желание уладить все мирно, я добился только того, что какой-то грамотей настрочил в губернский город жалобу, где я был назван"малолеток Боборыкин"(а мне
шел уже 25-й год) и выставлен как самый"дошлый"их"супротивник".
Сходка — не знаю
уже на что рассчитывая — упиралась безусловно, на выкуп не
шла, даже и на самых льготных условиях, и дело это тянулось до тех пор, пока я принужден был дать крестьянам обеих деревень даровой надел (так называемый"сиротский"), что, конечно, невыгодно отозвалось в ближайшем будущем на их хозяйственном положении.
Закрытие университета подняло сочувствие к нему всего города. На Невском в залах Думы открылись целые курсы с самыми популярными профессорами. Начались, тогда еще совсем внове, и литературные вечера в публичных залах. В зале Пассажа, где и раньше
уже состоялся знаменитый диспут Погодина с Костомаровым, читались лекции; а потом
пошло увлечение любительскими спектаклями, в которых и я принимал участие.
Поэт был
уже на таком взводе, что споткнулся на этом самом стихе, дальше не
пошел, а все повторял его и должен был наконец сойти постыдно с эстрады.
Газетное дело было еще мало развито. На весь Петербург была, в сущности, одна либеральная газета,"Санкт-Петербургские ведомости"."Очерки"не
пошли."Голос"Краевского явился
уже позднее и стал чем-то средним между либеральным и охранительным органом.
С тех пор я более
уже не видал Ристори ни в России, ни за границей вплоть до зимы 1870 года, когда я впервые попал во Флоренцию, во время Франко-прусской войны. Туда приехала депутация из Испании звать на престол принца Амедея. В честь испанцев
шел спектакль в театре"Николини", и Ристори,
уже покинувшая театр, проиграла сцену из"Орлеанской девы"по-испански, чтобы почтить гостей.
Никто из заезжих иностранных виртуозов не мог помрачить его
славы как пианиста; а в Петербург и тогда
уже приезжали на сезон все западные виртуозы. Великопостный сезон держался тогда исключительно концертами (с живыми картинами), и никаких спектаклей не полагалось.
Он не мог заранее предвидеть, что его роман подольет масла к тому, что разгорелось по поводу петербургских пожаров. До сих пор легенда о том, что подожгли Апраксин двор студенты вместе с поляками, еще жива. Тогда революционное брожение
уже начиналось. Михайлов за прокламации
пошел на каторгу. Чернышевский
пошел туда же через полтора года. Рассылались в тот сезон 1861–1862 года и подпольные листки; но все-таки о"комплотах"и революционных приготовлениях не ходило еще никаких слухов.
Но все это относится к тем годам, когда я был
уже двадцать лет романистом. А речь
идет у нас в настоящую минуту о том, под каким влиянием начал я писать, если не как драматург, то как романист в 1861 году?
Эта роковая неустойка и была главной причиной того, что я был затянут в издательство"Библиотеки"и не имел настолько практического навыка и расчета, чтобы
пойти на ее уплату, прекратив издание раньше, например, к концу 1864 года. Но и тогда было бы
уже поздно.
Оно
шло еще без особых тисков и денежных треволнений до начала 1864 года и дальше, до половины его. Но тогда
уже выкупная ссуда была вся истрачена и пришлось прибегать к частным займам, а в августе 1864 года я должен был заложить в Нижегородском Александровском дворянском банке всю землю за ничтожную сумму в пятнадцать тысяч рублей, и все имение с торгов
пошло за что-то вроде девятнадцати тысяч
уже позднее.
Того прежнего Урусова в нем я
уже не нашел.
Слава, большой заработок, успех у женщин, щекотание тщеславия отвели его совсем в другую область.
В"Библиотеку"он явился после своей первой поездки за границу и много рассказывал про Париж, порядки Второй империи и тогдашний полицейский режим. Дальше заметок и небольших статей он у нас не
пошел и, по тогдашнему настроению, в очень либеральном тоне. Мне он тогда казался более стоящим интереса, и по истории русской словесности у него были
уже порядочные познания. Он был
уже автором этюда о Веневитинове.
Свою когда-то
славу он пережил
уже и тогда, когда работал в"Библиотеке".
Я
уже сказал выше, что других знаменитостей того времени, как Некрасова, Гончарова, Салтыкова, я в те годы, 1863–1865, лично еще не знал, и наше знакомство
пошло уже после возвращения моего в Петербург, к 1871 году.
Я как Чацкий должен был
идти в театр репетировать. Но к четвертому акту, где появляется Репетилов, прибежал гонец из"Вены"сообщить, что Григорьев
уже лежит на бильярде мертвецки пьяный.
И Сарду, тогда
уже вошедший в
славу, хоть и был более сценический мастер, чем глубокий наблюдатель нравов и психики его соотечественников, все-таки давал каждый сезон остроумные, меткие картины нравов.
Сезон в Москве
шел бойко. Но к Новому году меня сильно потянуло опять в Париж. Я снесся с редакторами двух газет в Москве и Петербурге и заручился работой корреспондента. А газетам это было нужно. К апрелю 1867 года открывалась Всемирная выставка, по счету вторая. И в конце русского декабря, в сильный мороз, я
уже двигался к Эйдкунену и в начале иностранного января
уже поселился на самом бульваре St. Michel, рассчитывая пожить в Париже возможно дольше.
То, что он говорил, было симпатично, но тон его мне не понравился. В нем слишком чувствовалась экс-знаменитость, глухо раздраженная тем, что года
идут, ненавистный Бонапарт заставляет плясать по своей дудке всю Европу, а он, Ледрю, должен глохнуть в безвестной, тусклой жизни эмигранта, никому не опасного и даже во Франции
уже наполовину забытого.
И тогда
уже ему
шел давно шестой десяток.
Общий наш разговор у Луи Блана
шел по-французски. Морлей объяснялся на этом языке свободно. После завтрака мы
пошли гулять по набережной, и вот тут Морлей стал меня расспрашивать о том русском движении, которое получило
уже и в Европе кличку"нигилизма".
В сезон 1868 года он
уже из директора театра очутился гастролером в театре, где
шла пьеса Диккенса, переделанная из его романа"Проезд закрыт".
Они вместе покучивали, и когда я, зайдя раз в коттедж, где жил Фехтер, не застал его дома, то его кухарка-француженка, обрадовавшись тому, что я из Парижа и ей есть с кем отвести душу, по-французски стала мне с сокрушением рассказывать, что"Monsieur"совсем бросил"Madame"и"Madame"с дочерью (
уже взрослой девицей) уехали во Францию, a"Monsieur"связался с актрисой,"толстой, рыжей англичанкой", с которой он играл в пьесе"de се Dikkenc", как она произносила имя Диккенса, и что от этого"Dikkenc"
пошло все зло, что он совратил"Monsieur", а сам он кутила и даже пьяница, как она бесцеремонно честила его.
Поражало всякого иностранца то, что Шекспир находился тогда в полном забросе. В течение всего сезона при мне едва ли не на одном лишь театре (да и то третьестепенном)
шел"Король Джон".
Уже позднее Эрвинг стал много играть Шекспира.
Его европеизм, его западничество проявлялись в этой баденской обстановке гораздо ярче и как бы бесповоротнее. Трудно было бы и представить себе, что он с душевной отрадой вернется когда-либо в свое Спасское-Лутовиново, а, напротив, казалось, что этот благообразный русский джентльмен,
уже"повитый"
славой (хотя и в временных"контрах"с русской критикой и публикой), кончит"дни живота своего", как те русские баре, которые тогда начали строить себе виллы, чтобы в Бадене и доживать свой век.
Старший из них — Иоганн — тогда, в конце 60-х годов, был
уже на верху
славы как виртуоз и композитор вальсов, но опереточной, такой же блестящей, карьеры еще не начинал.
Национальной, чисто австрийской
славой жил престарелый Грильпарцер. Его пьесы не сходили с подмостков Бург-театра (вроде «Des Meeres und der Liebe Wcllen») («Геро и Леандр») с Вальтер в роли Геро. Но он
уже доживал свой век, нигде не показывался и принадлежал
уже больше к царству теней, чем к действующим писателям.
Это было в конце лета того же 1869 года. После поездки в Испанию (о которой речь
пойдет дальше) я, очень усталый, жил в Швейцарии, в одном водолечебном заведении, близ Цюриха. И настроение мое тогда было очень элегическое. Я стал тяготиться душевным одиночеством холостяка, которому
уже перевалило за тридцать, без всякой сердечной привязанности.
Но на третье воскресенье я
уже не
пошел на Plaza de toros.
Для тогдашнего своего возраста (ему
шел 58-й год) он смотрел еще моложаво, хотя лицо, по своему окрашиванью и морщинам, не могло
уже назваться молодым. Рост пониже среднего, некоторая полнота, без тучности, широкий склад, голова немного откинутая назад, седеющие недлинные волосы (раньше он отпускал их длиннее), бородка. Одет был в черное, без всякой особой элегантности, но как русский барин-интеллигент.
Оба ничего собою выдающегося не представляли, а были вивёры и веселые собеседники, усердные посетители всяких танцклассов и увеселительных вечеров. Но они вместе с Бакстом составляли род маленькой свиты Гончарова. Он жил Unter den Linden, в несуществующем
уже теперь Britisch Hotel, по той стороне бульвара, которая
идет справа к Brandenburgertier и к Tier-garten.
Про эту встречу и дальнейшее знакомство с Гончаровым я имел
уже случай говорить в печати — в последний раз и в публичной беседе на вечере, посвященном его памяти в Петербурге, и не хотел бы здесь повторяться. Вспомню только то, что тогда было для меня в этой встрече особенно освежающего и ценного, особенно после потери, какую я пережил в лице Герцена. Тут судьба, точно нарочно,
посылала мне за границей такое знакомство.
И вдруг — война! Французская Палата, а за ней и весь Париж всколыхнулись,
пошел крик:"На Берлин!" — и европейская катастрофа была
уже на носу.
Мне давно
уже советовали
идти в адвокаты.
Позднее, когда я
уже жил в Петербурге, молодым писателем, я всего на несколько минут столкнулся с ним у Писемского. Я
шел к нему в кабинет, а Михайлов выходил оттуда.
Там я впервые видел целый выбор тогдашних писателей: поэта Бенедиктова, Василия Курочкина, М.Семевского (еще офицером Павловского полка) и даже Тараса Шевченко, видом настоящего хохла-чумака, но почему-то во фраке, который-уже совсем не
шел к нему.
Неточные совпадения
Он знак подаст — и все хлопочут; // Он пьет — все пьют и все кричат; // Он засмеется — все хохочут; // Нахмурит брови — все молчат; // Так, он хозяин, это ясно: // И Тане
уж не так ужасно, // И любопытная теперь // Немного растворила дверь… // Вдруг ветер дунул, загашая // Огонь светильников ночных; // Смутилась шайка домовых; // Онегин, взорами сверкая, // Из-за стола гремя встает; // Все встали: он к дверям
идет.
Был вечер. Небо меркло. Воды // Струились тихо. Жук жужжал. //
Уж расходились хороводы; //
Уж за рекой, дымясь, пылал // Огонь рыбачий. В поле чистом, // Луны при свете серебристом // В свои мечты погружена, // Татьяна долго
шла одна. //
Шла,
шла. И вдруг перед собою // С холма господский видит дом, // Селенье, рощу под холмом // И сад над светлою рекою. // Она глядит — и сердце в ней // Забилось чаще и сильней.
Стремит Онегин? Вы заране //
Уж угадали; точно так: // Примчался к ней, к своей Татьяне, // Мой неисправленный чудак. //
Идет, на мертвеца похожий. // Нет ни одной души в прихожей. // Он в залу; дальше: никого. // Дверь отворил он. Что ж его // С такою силой поражает? // Княгиня перед ним, одна, // Сидит, не убрана, бледна, // Письмо какое-то читает // И тихо слезы льет рекой, // Опершись на руку щекой.
Прощай, свидетель падшей
славы, // Петровский замок. Ну! не стой, //
Пошел!
Уже столпы заставы // Белеют; вот
уж по Тверской // Возок несется чрез ухабы. // Мелькают мимо будки, бабы, // Мальчишки, лавки, фонари, // Дворцы, сады, монастыри, // Бухарцы, сани, огороды, // Купцы, лачужки, мужики, // Бульвары, башни, казаки, // Аптеки, магазины моды, // Балконы, львы на воротах // И стаи галок на крестах.
Она зари не замечает, // Сидит с поникшею главой // И на письмо не напирает // Своей печати вырезной. // Но, дверь тихонько отпирая, //
Уж ей Филипьевна седая // Приносит на подносе чай. // «Пора, дитя мое, вставай: // Да ты, красавица, готова! // О пташка ранняя моя! // Вечор
уж как боялась я! // Да,
слава Богу, ты здорова! // Тоски ночной и следу нет, // Лицо твое как маков цвет». —