Неточные совпадения
И все это шло как-то само собой в доме, где я рос один, без особенного вмешательства родных и даже гувернеров. Факт
тот, что если физическая сторона организма мало развивалась — но далеко не у всех моих товарищей,
то голова работала. В сущности, целый день она была в работе. До двух с половиной часов — гимназия, потом частные учителя, потом готовиться к завтрашнему дню, а
вечером — чтение, рисование или музыка, кроме послеобеденных уроков.
Чего-нибудь особенно столичного я не находил. Это был
тот же почти тон, как и в Нижнем, только побойчее, особенно у молодых женщин и барышень. Разумеется, я обегал вопросов: учусь я или уже служу? Особого стеснения от
того, что я из провинции, я не чувствовал. Я попадал в такие же дома-особняки, с дворовой прислугой, с такими же обедами и
вечерами. Слышались такие же толки. И моды соблюдались
те же.
Тогда Казань славилась
тем, что в „общество“ не попадали даже и крупные чиновники, если их не считали „из
того же круга“. Самые родовитые и богатые дома перероднились между собою, много принимали, давали балы и
вечера. Танцевал я в первую зиму, конечно, больше, чем сидел за лекциями или серьезными книгами.
Тогда она сделалась литературной дамой и переводила русские стихи по-английски; но губернаторшей никаких у себя
вечеров с литературными чтениями и даже с музыкой в
те годы не устраивала.
Петербург встретил нас санной ездой. В какой-то меблировке около вокзала мы переоделись и в
тот же
вечер устремились"на авось"в итальянскую оперу, ничего и никого не зная.
Когда я стал бывать у него и был приглашаем на обеды и
вечера"генеральши", я нашел в их квартире обстановку чисто тамбовскую (их деревня и была в
той губернии) с своей крепостной прислугой, ключницей, поваром, горничными.
В корпорации, как я уже говорил, в
тот семестр, который я пробыл в ней"фуксом", я в самый горячий период моего увлечения химией для оживления якобы"литературных"очередных
вечеров сочинил и прочел с большим успехом юмористический рассказ"Званые блины", написанный в тоне тогдашней сатирической беллетристики.
Позднее, когда я ближе познакомился с Григоровичем (в 1861 году я только изредка видал его, но близко знаком не был), я от него слыхал бесконечные рассказы о
тех"афинских
вечерах", которые"заказывал"Дружинин.
Превосходный портрет Репина — из последних годов его московской жизни — изображает уже человека обрюзгшего, с видом почти клинического субъекта и в
том"развращенном"виде, в каком он сидел дома и даже по
вечерам принимал гостей в Москве.
Федоров (в его кабинет я стал проникать по моим авторским делам) поддерживал и молодого jeune premier, заменявшего в
ту зиму А.Максимова (уже совсем больного), — Нильского. За год перед
тем, еще дерптским студентом, я случайно познакомился на
вечере в"интеллигенции"с его отцом Нилусом, одним из двух московских игроков, которые держали в Москве на Мясницкой игорный дом. Оба были одно время высланы при Николае I.
Его выпустили в целом ряде ролей, начиная с Чацкого. Он был в них не плох, но и не хорош и превратился в
того"мастера на все руки", который успевал получать свою поспектакльную плату в трех театрах в один
вечер, когда считался уже первым сюжетом и получал тридцать пять рублей за роль.
Спасович тогда заболел к началу наших испытаний и явился позднее. Дело было
вечером. С подвязанной щекой от сильнейшего флюса, хмурый и взъерошенный, он сидел один, без ассистента, за столом, кажется, в
той самой аудитории, где он зимой был председателем студенческого суда присяжных.
За бенефисный
вечер Садовского я нисколько не боялся, предвидел успех бенефицианта, но не мог предвидеть
того, что и на мою долю выпадет прием, лучше которого я не имел в Малом театре в течение целых сорока лет, хотя некоторые мои вещи ("Старые счеты","Доктор Мошков","С бою","Клеймо") прошли с большим успехом.
Молодой автор не догадался условиться с этим вторым бенефициантом насчет гонорара и ничего не получил с Шуйского; а дирекция платила тогда только за казенные спектакли; да и
та благостыня была весьма скудная сравнительно с
тем, что получают авторы теперь. Тогда нам отчисляли пятнадцатую часть двух третей сбора, что не составляло и при полном сборе более пятидесяти — шестидесяти рублей в
вечер.
Представился как раз случай говорить и о Чернышевском не как о главе нового направления журналистики и политических исканий, а просто как об участнике литературного
вечера в зале Кононова (где теперь Новый театр), на
том самом
вечере, где бедный профессор Павлов сказал несколько либеральных фраз и возбужденно, при рукоплесканиях, крикнул на всю залу:"Имеяй уши слышать — да слышит!"
Когда Чернышевский появился на эстраде, его внешность мне не понравилась. Я перед
тем нигде его не встречал и не видал его портрета. Он тогда брился, носил волосы «a la moujik» (есть такие его карточки) и казался неопределенных лет; одет был не так, как обыкновенно одеваются на литературных
вечерах, не во фраке, а в пиджаке и в цветном галстуке.
Но я бывал везде, где только столичная жизнь хоть сколько-нибудь вызывала интерес: на лекциях в Думе, на литературных
вечерах — тогда еще довольно редких, во всех театрах, в домах, где знакомился с
тем, что называется"обществом"в условном светском смысле.
Я мог бы попасть и на
тот литературный
вечер, где Мей должен был произнести одно стихотворение наизусть. В нем стоял стих вроде такого...
То, что еще не называлось тогда"интеллигенцией"(слово это пущено было в печать только с 1866 года),
то есть илюди 40-х и 50-х годов, испытанные либералы, чаявшие так долго падения крепостного права, и молодежь, мои сверстники и моложе меня, придавали столичному сезону очень заметный подъем. Это сказывалось, кроме издательской деятельности, в публичных литературных
вечерах и в посещении временных университетских курсов в залах Думы.
Много было разговоров и споров о романе; но я не помню, чтобы о нем читались рефераты и происходили прения на публичных
вечерах или в частных домах. Бедность газетной прессы делала также
то, что вокруг такого произведения раздавалось гораздо меньше шуму, чем это было бы в начале XX века.
Помню и
то, что Лесков звал меня на целых трех архиереев; но, кажется,
вечер этот не состоялся.
У сестер Хвощинских в
ту самую петербургскую зиму я с ним провел
вечер в номере гостиницы ("Знаменской") за самоваром.
Разумеется, я на этот ежемесячный бюджет не мог позволять себе каждый
вечер удовольствий"по
ту сторону Сены",
то есть на больших бульварах, театров и разных других увеселений.
По
той же программе проделал свой первый
вечер в Париже и Александр II. Ему заказана была ложа в театре.
Ночной бульварный Париж тоже не отличался чистотой нравов, но при Второй империи женщины сидели по кафе, а
те, которые ходили вверх и вниз по бульвару, находились все-таки под полицейским наблюдением, и до очень поздних часов ночи вы если и делались предметом приставаний и зазываний,
то все-таки не так открыто и назойливо, как на Regent Street или Piccadilly-Circus Лондона, где вас сразу поражали с 9 часов
вечера до часу ночи (когда разом все кабаки, пивные и кафе запираются) эти волны женщин, густо запружающих тротуары и стоящих на перекрестках целыми кучками, точно на какой-то бирже.
Митинг ли в Гайд-Парке или на Трафальгар-Сквере, эпсомские ли скачки, массовые ли гулянья в"Кристал-Паласе", концерты ли, монстры, спектакли в опере или
вечера в народных театрах с. драмами из мира лондонских вертепов, — все это давало чувство
той громадной человеческой лаборатории, которая называется Лондоном.
Я уже знал это, госпожа Дюма была не кто иная, как бывшая г-жа Нарышкина,
та самая, у которой на
вечере, в Москве, был Сухово-Кобылин в ночь убийства француженки на его квартире. После этой истории она уехала за границу, сошлась с Дюма, от которого имела дочь еще до брака, а потом вышла за него замуж.
Вечер закончился
тем, что в час нашего вечернего чая подали пиво в изящных стаканах и Дюма стал расхваливать этот"напиток богов". Пиво было венское, которое победило парижан на выставке 1867 года — так называемое дрейеровское"Le Gerbier". А мюнхенское захватило кафе и пивные бульваров уже позднее, в 80-х и особенно в 90-х годах.
Зато при синьоре Ортис жили три дочери — взрослые Лола (Долорес) и Консуэла и подросток с таким же благоуханным именем. Каждый
вечер приходили молодые люди (les navios,
то есть женихи), и их вечеринки с пением и игрой очень напоминали жизнь нашей провинции эпохи моей юности.
Ходили мы и в революционно-народный клуб"Anton — Martin", где каждый
вечер происходили сходки и произносились замечательные речи. Постоянно туда ходили унтер-офицеры и заражались бунтарскими идеями. Это была своего рода практическая школа"пронунсиа-миенто", но нам она давала разнообразный материал для знакомства с
тем, от чего старая Испания трещала по швам.
Не только днем Герцен выходил во всякую погоду, До и
вечером — интересовался разными"conferences"на политические
темы. И на одной из них тогдашнего молодого радикального публициста Вермореля в известной тогда Salle des capucines он и простудился. Первые два дня никто еще не видел ничего опасного в этой простуде, и среда прошла без участия хозяина, но без всякой особой тревоги. Его стал лечить все
тот же Шарко. И на третий же день определилось воспаление легкого, которое от диабета вызвало нарыв.
Оба ничего собою выдающегося не представляли, а были вивёры и веселые собеседники, усердные посетители всяких танцклассов и увеселительных
вечеров. Но они вместе с Бакстом составляли род маленькой свиты Гончарова. Он жил Unter den Linden, в несуществующем уже теперь Britisch Hotel, по
той стороне бульвара, которая идет справа к Brandenburgertier и к Tier-garten.
Про эту встречу и дальнейшее знакомство с Гончаровым я имел уже случай говорить в печати — в последний раз и в публичной беседе на
вечере, посвященном его памяти в Петербурге, и не хотел бы здесь повторяться. Вспомню только
то, что тогда было для меня в этой встрече особенно освежающего и ценного, особенно после потери, какую я пережил в лице Герцена. Тут судьба, точно нарочно, посылала мне за границей такое знакомство.
Обедал я где-то за рекой, в недорогом трактирчике, с Наке и несколькими молодыми людьми из
тех, каких Тур называл"господами из правительства", и их беседа произвела на меня жуткое впечатление — так все это было и юно, и пусто, и даже малоопрятно по части врагов. Все время говорили взапуски о местных кокотках и о
тех притонах, где эти messieurs du gouvernement проводили свои
вечера и ночи.
Долго жизнь не давала мне достаточно досугов, но в начале 80-х годов, по поводу приезда в Петербург первой драматической труппы и моего близкого знакомства с молодым польско-русским писателем графом Р-ским, я стал снова заниматься польским языком, брал даже уроки декламации у режиссера труппы и с
тех пор уже не переставал читать польских писателей; в разное время брал себе чтецов, когда мне, после потери одного глаза, запрещали читать по
вечерам.
К числу ближайших моих собратов и коллег принадлежал и покойный В.Д.Спасович, чрез которого я знакомился со многими постоянными жителями Петербурга из его единоплеменников. Две-три зимы я много бывал в польских домах, на обедах и
вечерах, и находил всегда, что поляки и у нас,
то есть среди своих"завоевателей"и притеснителей, умеют жить бойко, весело, гостеприимно — для
тех русских, кто с ними охотно сходится.
Может быть, он охладел ко мне в силу еще каких-нибудь мне неизвестных причин, но между нами и на письмах не выходило никакой размолвки, а не видались мы с декабря 1866 года,
то есть более четырех лет. Он еще наезжал постом в Петербург, и мы с ним провели несколько
вечеров, мне с ним было весело, но задушевности отношений уже недоставало.
Этот рассказ был такой трепетный, что мы в
тот же
вечер, начав полуврагами, кончили нашу беседу поздней ночью в дружеском тоне. Актриса и тогда не могла меня привлечь, несмотря на ее наружность, но я сразу распознал хорошего человека, и наше сближение пошло быстро.
Неточные совпадения
Он оставляет раут тесный, // Домой задумчив едет он; // Мечтой
то грустной,
то прелестной // Его встревожен поздний сон. // Проснулся он; ему приносят // Письмо: князь N покорно просит // Его на
вечер. «Боже! к ней!.. // О, буду, буду!» и скорей // Марает он ответ учтивый. // Что с ним? в каком он странном сне! // Что шевельнулось в глубине // Души холодной и ленивой? // Досада? суетность? иль вновь // Забота юности — любовь?
Весь
вечер Ленский был рассеян, //
То молчалив,
то весел вновь; // Но
тот, кто музою взлелеян, // Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он за клавикорды // И брал на них одни аккорды, //
То, к Ольге взоры устремив, // Шептал: не правда ль? я счастлив. // Но поздно; время ехать. Сжалось // В нем сердце, полное тоской; // Прощаясь с девой молодой, // Оно как будто разрывалось. // Она глядит ему в лицо. // «Что с вами?» — «Так». — И на крыльцо.
Что может быть на свете хуже // Семьи, где бедная жена // Грустит о недостойном муже, // И днем и
вечером одна; // Где скучный муж, ей цену зная // (Судьбу, однако ж, проклиная), // Всегда нахмурен, молчалив, // Сердит и холодно-ревнив! // Таков я. И
того ль искали // Вы чистой, пламенной душой, // Когда с такою простотой, // С таким умом ко мне писали? // Ужели жребий вам такой // Назначен строгою судьбой?
В глуши что делать в эту пору? // Гулять? Деревня
той порой // Невольно докучает взору // Однообразной наготой. // Скакать верхом в степи суровой? // Но конь, притупленной подковой // Неверный зацепляя лед, //
Того и жди, что упадет. // Сиди под кровлею пустынной, // Читай: вот Прадт, вот Walter Scott. // Не хочешь? — поверяй расход, // Сердись иль пей, и
вечер длинный // Кой-как пройдет, а завтра
то ж, // И славно зиму проведешь.
Но мой Онегин
вечер целой // Татьяной занят был одной, // Не этой девочкой несмелой, // Влюбленной, бедной и простой, // Но равнодушною княгиней, // Но неприступною богиней // Роскошной, царственной Невы. // О люди! все похожи вы // На прародительницу Эву: // Что вам дано,
то не влечет; // Вас непрестанно змий зовет // К себе, к таинственному древу; // Запретный плод вам подавай, // А без
того вам рай не рай.