Неточные совпадения
И все это шло как-то само собой в доме, где я рос один, без особенного вмешательства родных и даже гувернеров. Факт тот, что если физическая сторона организма мало развивалась — но далеко не у всех моих товарищей, то
голова работала. В сущности, целый день она была в работе. До двух
с половиной часов — гимназия, потом частные учителя, потом готовиться к завтрашнему дню, а вечером — чтение, рисование или музыка, кроме послеобеденных уроков.
Это не мешало спать в кибитке — мы ехали без ночевок, и во вторую ночь
с меня спала шапка, и я станции две пролежал
с непокрытой
головой, что и сказалось под конец моей московской одиссеи.
Вся его короткая, полная (но не очень толстая) фигура, круглое лицо
с сильной гримировкой, особого рода подвижность, жесты рук,
головы, мимика рта и глаз — все это отзывалось чем-то необычным.
Но
с Лебедевым мы, хотя и земляки, видались только в аудиториях, а особенного приятельства не водили. Потребность более серьезного образования, на подкладке некоторой даже экзальтированной преданности идее точного знания, запала в мою если не душу, то
голову спонтанно,говоря философским жаргоном. И я резко переменил весь свой habitus, все привычки, сделался почти домоседом и стал вести дневник
с записями всего, что входило в мою умственную жизнь.
При мне он приехал"
с маменькой"на новое житье уже магистром, человеком под сорок (если не за сорок) лет,
с лысой, характерной
головой, странного вида и еще болев странных приемов, и в особенности жаргона. Его"маменька"открыла у себя приемы, держала его почти как малолетка, не позволяла даже ему ходить одному по улицам, а непременно
с лакеем, из опасения, что
с ним сделается припадок.
Вся Москва десятки лет знала кетчеровскую огромную
голову, и его рот
с почернелыми большими зубами, и его топорно сбитую фигуру в вицмундире медицинского чиновника.
При мне не раз, когда мальчики прибегали к нему в кабинет, вернувшись из гимназии, Алексей Феофилактович целовал их, гладил по
голове, весело шутил
с ними.
"Теодор", москвич, товарищ по одной из тамошних гимназий Островского, считал себя в Петербурге как бы насадителем и нового бытового реализма, и некоторым образом его вторым"я". Выдвинулся он ролью Бородкина (рядом
с Читау-матерью) к началу второй половины 50-х годов и одно время прогремел. Это вскружило ему
голову, и без того ужасно славолюбивую: он всю жизнь считал себя первоклассным артистом.
Кавелин был тогда очень крепкий, средних лет и небольшого роста мужчина,
с красными щеками, еще не седой, живой выдвижениях. Он носил — после какой-то болезни — на
голове шелковую скуфью. Глаза его, живые и блестящие, зорко и экзаменаторски взглядывали на вас. Он не сидел, а двигался около стола, заложив руки в карманы панталон. Был он в вицмундире.
Как все это вместе было мило, просто, молодо, трепетно! И обстановка залы, и публика, и угощение чаем нас
с Самариным, и полная безыскусственность самого зрелища. Ни декораций, ни костюмов,
голые стены, диван, два стула, столы. Точно в шекспировское время, когда на сцену ставили шест
с надписью:"это — море"или"это — сад".
Когда мне лично привелось раз заметить А.Н-чу, как хорошо такое-то лицо в его пьесе, он,
с добродушной улыбкой поглаживая бороду и поводя
головой на особый лад (жест, памятный всем, особенно тем, кто умел его копировать), выговорил невозмутимо...
Он уже не смотрел очень молодым; но так же брил все лицо и отличался уже сходством своих черт и всей
головы с маской Бетховена.
Мы
с ним ладили все время, пока я лично занимался возней
с цензурой. Он многое пропускал, что у другого бы погибло. Но даже когда и отказывался что-либо подписать, то обращал вас к своему свояку, и я помню, что раз корректуру, отмеченную во многих местах красным карандашом, сенатор подмахнул
с таким жестом, как будто он рисковал своей
головой.
Необходимо было и продолжать роман"В путь-дорогу". Он занял еще два целых года, 1863 и 1864, по две книги на год, то есть по двадцати печатных листов ежегодно. Пришлось для выигрыша времени диктовать его и со второй половины 63-го года, и к концу 64-го. Такая быстрая работа возможна была потому, что материал весь сидел в моей
голове и памяти: Казань и Дерпт
с прибавкой романических эпизодов из студенческих годов героя.
Не знаю, как теперь, но тогда, то есть сорок один год назад, встречать по дороге крестьян (и старых, и молодых, и мужчин, и женщин) было очень приятно. Всегда они первые вам кланялись и не просто кивали
головой, а
с приветствием, глядя по времени дня. Случалось нам возвращаться домой, когда совсем ночь. Вам попадается группа крестьян, и только что они вас завидят в темноте, они, не зная, кто вы именно, крикнут вам...
У Гарнье-Пажеса была преоригинальная внешность. Тогдашние карикатуры изображали всегда его седую
голову с двумя длинными прядями у лица, которые расходились в виде ятаганов. Он смахивал на старого школьного учителя и был тогда еще очень бодрый старик.
Руэр рядом
с фигурой Тьера мог казаться колоссом: плотный, даже тучный, рослый,
с огромной
головой, которую он, когда входил на трибуну, покрывал черной шапочкой; говорил громко, сердито или
с напускным па>-фосом. И когда разойдется и начнет разносить неприятных ему ораторов, то выпячивал вперед оба кулака и тыкал ими по воздуху. Этот жест знал весь Париж, интересовавшийся политикой.
В газетной прессе действовали не одни клевреты 2 декабря, не одни Кассаньяки. Полегоньку поднимали
голову и сторонники конституционного либерализма, и люди
с идеалами революции 1848 года. Но даже и более ловкие, чем убежденные журналисты, вроде Эмиля Жирардена, вели также либерально-оппозиционную игру.
Никогда я не встречал англичанина
с такой наружностью, тоном и манерами, как Льюис. Он ни малейшим образом не смахивал на британца: еще не старый брюнет,
с лохматой
головой и бородой, смуглый, очень живой, громогласный,
с. йервными движениями, — он скорее напоминал немца из профессоров или даже русского, южанина. Тогда я еще не знал доподлинно, что он был еврейского происхождения.
Вечером я попал в оперу,
с бывшей московской примадонной Фриччи Баральди, и
с галереи верхнего яруса увидал в крайней ложе бельэтажа седую
голову Тургенева. Он стоял позади стула г-жи Виардо. Тут сидело все ее семейство. И я в первый и в последний раз в жизни видел ее. Она уже смотрела пожилой женщиной и поражала своей типичной некрасивостью.
Сидели мы перед началом заседания рядом
с Вырубовым, в коридоре, ведущем в зал. Проходит своей грузной и величавой поступью Михаил Александрович
с кем-то из своих"подручных"и, указывая на нас жестом
головы, басит...
Стоило вам, встретившись
с ним (для меня это было мельком в конце 1865 года в Женеве), поговорить десять минут, или только видеть и слышать его со стороны, чтобы Москва его эпохи так и заиграла перед вашим умственным взором Вся посадка тела и
головы, мимика лица, движения, а главное — голос, манера говорить, вся музыка его интонаций — все это осталось нетронутым среди переживаний долгого заграничного скитальчества.
Красивым его лицо нельзя было назвать, но я редко видал более характерную
голову с такой своеобразной, живой физиономией,
с острыми и блестящими глазами,
с очертаниями насмешливого рта,
с этим лбом и седеющей шевелюрой. Скульптор Забелло сумел схватить посадку
головы и всю фигуру со сложенными на груди руками в статуе, находящейся на кладбище в Ницце, только, как это вышло и на памятнике Пушкина в Москве, Герцен кажется выше ростом. Он был немного ниже среднего роста, не тучной, но плотной фигуры.
Вот еще одна подробность из дней Бернского съезда. Сидели мы рядом
с Вырубовым в коридоре; проходит Бакунин своим грузным, скрипучим шагом и, кивая на нас
головой, кидает во всеуслышание...
Неточные совпадения
Вот, окружен своей дубравой, // Петровский замок. Мрачно он // Недавнею гордится славой. // Напрасно ждал Наполеон, // Последним счастьем упоенный, // Москвы коленопреклоненной //
С ключами старого Кремля; // Нет, не пошла Москва моя // К нему
с повинной
головою. // Не праздник, не приемный дар, // Она готовила пожар // Нетерпеливому герою. // Отселе, в думу погружен, // Глядел на грозный пламень он.
Их дочки Таню обнимают. // Младые грации Москвы // Сначала молча озирают // Татьяну
с ног до
головы; // Ее находят что-то странной, // Провинциальной и жеманной, // И что-то бледной и худой, // А впрочем, очень недурной; // Потом, покорствуя природе, // Дружатся
с ней, к себе ведут, // Целуют, нежно руки жмут, // Взбивают кудри ей по моде // И поверяют нараспев // Сердечны тайны, тайны дев.
Онегин вновь часы считает, // Вновь не дождется дню конца. // Но десять бьет; он выезжает, // Он полетел, он у крыльца, // Он
с трепетом к княгине входит; // Татьяну он одну находит, // И вместе несколько минут // Они сидят. Слова нейдут // Из уст Онегина. Угрюмый, // Неловкий, он едва-едва // Ей отвечает.
Голова // Его полна упрямой думой. // Упрямо смотрит он: она // Сидит покойна и вольна.
Опомнилась, глядит Татьяна: // Медведя нет; она в сенях; // За дверью крик и звон стакана, // Как на больших похоронах; // Не видя тут ни капли толку, // Глядит она тихонько в щелку, // И что же видит?.. за столом // Сидят чудовища кругом: // Один в рогах,
с собачьей мордой, // Другой
с петушьей
головой, // Здесь ведьма
с козьей бородой, // Тут остов чопорный и гордый, // Там карла
с хвостиком, а вот // Полу-журавль и полу-кот.
Мой бедный Ленский! изнывая, // Не долго плакала она. // Увы! невеста молодая // Своей печали неверна. // Другой увлек ее вниманье, // Другой успел ее страданье // Любовной лестью усыпить, // Улан умел ее пленить, // Улан любим ее душою… // И вот уж
с ним пред алтарем // Она стыдливо под венцом // Стоит
с поникшей
головою, //
С огнем в потупленных очах, //
С улыбкой легкой на устах.