Неточные совпадения
И всю-то
русскую жизнь, через какую я проходил в течение полувека, я главным образом беру как материал, который просился бы на творческое воспроизведение. Она составит тот фон, на котором выступит все то, что наша
литература, ее деятели, ее верные слуги и поборники черпали из нее.
Но мысли о том, чтобы"переседлать"(слово дерптских
русских), изменить науке, предаться
литературе, — только еще дремали во мне.
Наукой, как желал работать я, никто из них не занимался, но все почти кончили курс, были дельными медиками, водились и любители музыки, в последние 50-е годы стали читать
русские журналы, а немецкую
литературу знали все-таки больше, чем рядовые студенты в Казани, Москве или Киеве.
По
русской истории, праву и
литературе приходилось довольствоваться более скудным составом профессоров и программ.
Дом Уварова и был за этот период тем местом, где на
русской почве (несмотря на международный гуманизм Сергея Федоровича) мои писательские стремления усилились и проявляли себя и в усиленном интересе к всемирной
литературе и все возраставшей любовью к театру, в виде сценических опытов.
Он мог подаваться, особенно после событий 1861–1862 годов, в сторону охранительных идей, судить неверно, пристрастно обо многом в тогдашнем общественном и чисто литературном движении; наконец, у него не было широкого всестороннего образования, начитанность, кажется, только по-русски (с прибавкой, быть может, кое-каких французских книг), но в пределах тогдашнего
русского «просвещения» он был совсем не игнорант, в нем всегда чувствовался московский студент 40-х годов: он был искренно предан всем лучшим заветам нашей
литературы, сердечно чтил Пушкина, напечатал когда-то критический этюд о Гоголе, увлекался с юных лет театром, считался хорошим актером и был прекраснейший чтец «в лицах».
Сила, ум, цепкая наблюдательность, своеобразная форма, беспощадный реализм всего миропонимания; а рядом с этим склонность к обличениютого, что ему было не по душе в новом строе общества и
литературы, грубоватость приемов, чувственность, чисто
русские слабости и пороки — малодушие, себе на уме, приобретательская жилка.
Передо мною в его лице стояла целая эпоха, и он был одним из ее типичнейших представителей: настоящий самородок из провинциально-помещичьего быта, без всяких заграничных влияний, полный всяких чисто российских черт антикультурного свойства, но все-таки талантом, умом и преданностью
литературе, как высшему, что создала
русская жизнь, поднявшийся до значительного уровня.
Я был — прежде всего и сильнее всего — молодой писатель, которому особенно дороги: художественная
литература, критика, научное движение, искусство во всех его формах и, впереди всего, театр — и свой
русский, и общеевропейский.
Писемский перешел в Москву к Каткову в"
Русский вестник"и вскоре уехал из Петербурга. В качестве литературного критика он отрекомендовал мне москвича, своего приятеля Е.Н.Эдельсона, считавшегося знатоком художественной
литературы. Он перевел"Лаокоона"Лессинга и долго писал в московских журналах и газетах о беллетристике и театре.
Он совсем не был начитан по иностранным
литературам, но отличался любознательностью по разным сферам
русской письменности, знал хорошо провинцию, купечество, мир старообрядчества, о котором и стал писать у меня, и в этих, статьях соперничал с успехом с тогдашним специалистом по расколу П.И.Мельниковым.
Практика адвоката, забота о материальном достатке, семейные дела, долгие любовные увлечения, великосветские знакомства — ничто не охладило его любви к изящной
литературе — и
русской и, в особенности, французской.
Он познакомил меня тотчас же с тогдашним главным любителем
русского языка и
литературы — Рольстоном, библиотекарем Британского музея.
Русская молодая публика стала им интересоваться после появления в
русском переводе его"Истории английской
литературы".
Одновременно со мною не было ни одного пишущего
русского. И
литература наша об Испании была"никакая", за исключением боткинских писем, но они были уже из совсем другой эпохи.
Сын немца, преподавателя немецкого языка и
литературы в московских учебных заведениях (а под старость романиста на немецком языке из
русской жизни), А.Л. сделался вполне
русским интеллигентом. И в своем языке, и в манерах, и в общем душевном складе он был им несомненно.
Неточные совпадения
Он отказался, а она все-таки увеличила оклад вдвое. Теперь, вспомнив это, он вспомнил, что отказаться заставило его смущение, недостойное взрослого человека: выписывал и читал он по преимуществу беллетристику
русскую и переводы с иностранных языков; почему-то не хотелось, чтоб Марина знала это. Но серьезные книги утомляли его, обильная политическая
литература и пресса раздражали. О либеральной прессе Марина сказала:
«Каждый пытается навязать тебе что-нибудь свое, чтоб ты стал похож на него и тем понятнее ему. А я — никому, ничего не навязываю», — думал он с гордостью, но очень внимательно вслушивался в суждения Спивак о
литературе, и ему нравилось, как она говорит о новой
русской поэзии.
Зимними вечерами, в теплой тишине комнаты, он, покуривая, сидел за столом и не спеша заносил на бумагу пережитое и прочитанное — материал своей будущей книги. Сначала он озаглавил ее: «
Русская жизнь и
литература в их отношении к разуму», но этот титул показался ему слишком тяжелым, он заменил его другим:
— Друг мой, я знаю одного прелестнейшего и милейшего
русского барчонка: молодого мыслителя и большого любителя
литературы и изящных вещей, автора поэмы, которая обещает, под названием: «Великий инквизитор»… Я его только и имел в виду!
Сартр в своих статьях о
литературе иногда говорит то, что в России в 60-е годы говорили
русские критики Чернышевский, Добролюбов, Писарев, но выражает это в более утонченной форме.