Неточные совпадения
Мы были в детстве так не избалованы
по этой
части, что и эта поездка стала маленьким событием. О посещении столицы я и не мечтал.
Перед тем как меня снаряжали в студенты, я прощался с моим родным городом, когда мы вернулись из деревни к августу, к ярмарочному времени. И весной, когда я гулял с сестрой
по набережной и нашему «Откосу», и теперь на прощанье я подолгу стаивал на вышке, откуда видно все Заволжье, и
часть ярмарки, и Печерский монастырь, и слева Егорьевская башня кремля.
Положение города на реке менее красиво; крепость
по живописности хуже нашего кремля; историческая татарская старина сводилась едва ли не к одной Сумбекиной башне. Только татарская
часть города за рекой Булаком была своеобразнее. Но тогда и я, и большинство моих товарищей не приобрели еще вкуса к этнографии. Это не пошло дальше двух-трех прогулок
по тем улицам, где скучилось татарское население, где были их школы и мечети, лавки, бани.
По амурной
части казанский монд имел тогда особую репутацию, может быть и преувеличенную; весьма возможно, что та барыня, которая посвящала моего Телепнева в тайны галантной хроники, и не далека была от истины.
Или же я пошел бы
по ученой
части с ресурсами казанской выучки.
Нашим министром финансов был Михаил Мемнонов, довольно-таки опытный
по этой
части. Благодаря его умелости мы доехали до Москвы без истории. Привалы на постоялых дворах и в квартирах были гораздо занимательнее, чем остановки на казенных почтовых станциях. Один комический инцидент остался до сих пор в памяти. В ночь перед въездом в Москву, баба, которую ямщик посадил на"задок"тарантаса, разрешилась от бремени, только что мы сделали привал в трактире, уже на рассвете. И мы же давали ей на"пеленки".
Город в своей центральной
части, где площадь"Маркта", университет и Ritterstrasse — чрезвычайно сохранился и до сих пор. Меня это тронуло, когда я
по прошествии тридцати с лишком лет, в 90-х годах, заехал в Дерпт (теперь Юрьев) летом.
Эротические нравы стояли совсем на другом уровне. И в этом давали тон немцы. Одна корпорация (Рижское братство) славилась особенным, как бы обязательным, целомудрием. Про нее русские бурши любили рассказывать смешные анекдоты — о том, как"рижане"будто бы шпионили
по этой
части друг друга, ловили товарищей у мамзелей зазорного поведения.
Какова бы ни была скудость корпоративного быта среди русских
по умственной
части, все-таки же этот быт сделал то, что после погрома"Рутении"мы все могли собраться и образовать свободный кружок, без всякого письменного устава, и прожили больше двух лет очень дружно.
Через год после продажи перевода"Химии"Лемана я задумал обширное руководство
по животно-физиологической химии — в трех
частях, и первую
часть вполне обработал и хотел найти издателя в Москве. Поручил я первые"ходы"3-чу, который отнес рукопись к знаменитому доктору Кетчеру, экс-другу Герцена и переводчику Шекспира. Он в то время заведовал только что народившимся книгоиздательством фирмы"Солдатенков и Щепкин".
Но дружининский кружок — за исключением Некрасова — уже и в конце 50-х годов оказался не в том лагере, к которому принадлежали сотрудники"Современника"и позднее"Русского слова". Мой старший собрат и
по этой
части очутился почти в таком же положении, как и я. Место, где начинаешь писать, имеет немалое значение, в чем я горьким опытом и убедился впоследствии.
И Тургенев до старости не прочь был рассказать скабрезную историю, и я прекрасно помню, как уже в 1878 году во время Международного конгресса литераторов в Париже он нас, более молодых русских (в том числе и М.М.Ковалевского, бывшего тут), удивил за завтраком в ресторане и
по этой
части.
По этой
части он был человек чисто"бытовой", хотя и дворянского рода, помещик и сын помещиков.
Светский круг знакомств сложился у меня с первой же зимы довольно большой, главным образом через Дондукова, с семейством которого я в Дерпте так сошелся, и через мою двоюродную сестру С.Л.Боборыкину, тогда круглую сироту, жившую у своей кузины, княгини Шаховской, жены известного тогда крупного деятеля
по финансово-экономической
части А.И.Бутовского, директора департамента мануфактур и торговли.
Вообще, я уже и тогда должен был помириться с тем фактом, что нравы пишущей братии
по этой
части весьма и весьма небезупречны. Таких алкоголиков — и запойных, и простых, — как в ту"эпоху реформ", уже не бывало позднее среди литераторов,
по крайней мере такого"букета", если его составить из Мея, Кроля, Григорьева и Якушкина, знаменитого"ходебщика", позднее моего сотрудника.
Ал. Григорьев по-прежнему восторгался народной"почвенностью"его произведений и ставил творца Любима Торцова чуть не выше Шекспира. Но все-таки в Петербурге Островский был для молодой публики сотрудник"Современника". Это одно не вызывало, однако, никаких особенных восторгов театральной публики. Пьесы его всего
чаще имели средний успех. Не помню, чтобы за две зимы — от 1861
по 1863 год — я видел, как Островский появлялся в директорской ложе на вызовы публики.
По этой
части он с молодых годов —
по свидетельству своих ближайших приятелей — "побил рекорд", как говорят нынче. Его приятель — будущий критик моего журнала"Библиотека для чтения"Е.Н.Эдельсон, человек деликатный и сдержанный, когда заходила речь об этом свойстве Островского, любил повторять два эпизода из времен их совместного"прожигания"жизни, очень типичных в этом смысле.
Учреждений, кроме Певческой капеллы, тоже не было. Процветала только виртуозность, и не было недостатка в хороших учителях. Из них Гензельт (фортепьяно), Шуберт (виолончель) и несколько других были самыми популярными. Концертную симфоническую музыку давали на университетских утрах под управлением Шуберта и на вечерах Филармонического общества. И вся виртуозная
часть держалась почти исключительно немцами. Что-нибудь свое, русское, создавалось
по частной инициативе, только что нарождавшейся.
Пожары дали материал, предлог — и этого было достаточно. И молодежь — та, которая не додумалась до писаревской оценки Базарова, и та
часть"отцов", которая ждала от Тургенева чего-нибудь менее сильного
по адресу"нигилизма", не могла оценить того, что представляют собою"Отцы и дети".
Тогда редакторы были куда покладливее и принимали большие вещи
по одной
части.
Как я сказал выше, редактор"Библиотеки"взял роман
по нескольким главам, и он начал печататься с января 1862 года. Первые две
части тянулись весь этот год. Я писал его
по кускам в несколько глав, всю зиму и весну, до отъезда в Нижний и в деревню; продолжал работу и у себя на хуторе, продолжал ее опять и в Петербурге и довел до конца вторую
часть. Но в январе 1863 года у меня еще не было почти ничего готово из третьей книги — как я называл тогда
части моего романа.
Об"успехе"первых двух
частей романа я как-то мало заботился. Если и появлялись заметки в газетах, то вряд ли особенно благоприятные."Однодворец"нашел в печати лучший прием, а также и"Ребенок". Писемский, по-видимому, оставался доволен романом, а из писателей постарше меня помню разговор с Алексеем Потехиным, когда мы возвращались с ним откуда-то вместе. Он искренно поздравлял меня, но сделал несколько дельных замечаний.
С 1867 года, когда я опять наладил мою работу как беллетриста и заграничного корреспондента,
часть моего заработка уходила постоянно на уплату долгов. Так шло и
по возвращении моем в Россию в 1871 году и во время нового житья за границей, где я был очень болен, и больной все-таки усиленно работал.
Тон у него был отрывистый, выговор с сильной картавостью на звуке"р". С бойким умом и находчивостью, он и в разговоре склонен был к полемике; но никаких грубых резкостей никогда себе не позволял. В нем все-таки чувствовалась известного рода воспитанность. И со мной он всегда держался корректно, не позволял себе никакой фамильярности, даже и тогда — год спустя и больше, — когда фактическое заведование журналом, особенно
по хозяйственной
части, перешло в его руки.
За еврея никто из нас не имел права его считать; да и он был настолько щекотлив
по этой
части, что ему нельзя было бы предложить вопроса — какой он расы. Он, видимо, желал, чтобы его считали скорее англичанином.
И вот тот факт, что он как бы скрывал происхождение свое от отца, ополяченного еврея-протестанта, навлекло на него и после смерти опять новые нарекания и
по этой
части.
Это был некто Варнек, более случайный, чем профессиональный писатель, уже не первой молодости, когда я с ним познакомился, имевший какие-то занятия вне журнала, кажется,
по педагогической
части.
Там я запирался и диктовал первую
часть моего нового романа"Земские силы"(не предвидя еще, что он останется неоконченным за прекращением журнала),
по вечерам ездил в гости и в клуб, где присматривался к местному обществу.
Ниже я дам и свои итоги
по этой
части за целых пять лет и вперед говорю, что для тех городов, где я живал, они совсем не блистательны ни в количественном, ни в качественном смысле. А я ведь живал (и подолгу, до нескольких сезонов и годов) в таких центрах Европы, как Париж, Лондон, Берлин, Рим, Вена, Мадрид, не считая других крупных городов и центров западной науки.
По этой
части они могли бы подать друг другу руку с Л.Толстым, который как раз в эти годы писал"Войну и мир".
Мои кредиторы тем временем не дремали. Тотчас
по приезде я испытал даже некоторое предвкушение долговой тюрьмы, потому что на полусуток должен был высидеть в канцелярии какой-то
части.
И
по этой
части единственно во Франции было национальное учреждение.
Первая газета, с которой я условился
по этой
части, была"Москва"(потом"Москвич") — орган Ивана Аксакова.
По этой
части ученики Ecole des beaux-arts (по-нашему Академии художеств) были поставлены в гораздо более выгодные условия. Им читал лекции
по истории искусства Ипполит Тэн. На них я подробнее остановлюсь, когда дойду до зимы 1868–1869 года. Тогда я и лично познакомился с Тэном, отрекомендованный ему его товарищем — Франциском Сарсе. Тогда Сарсе считался и действительно был самым популярным и авторитетным театральным критиком.
Курсы его бывали
по нескольку раз в неделю, в фойе ученического театра, а кто хотел заниматься посерьезнее, тот брал у него и уроки на его квартире, в той же
части — города.
Но те делались все живописнее и богаче
по своей архитектурной обстановке, красивее и ярче
по отделке своих
частей. А главное здание выставки 1867 года сами французы называли"газовым заводом"–"usine a gaz".
Вероятно, он многим был
по этой
части обязан Бенни.
И вообще
по этой
части английский простой (да и пообразованнее) люд весьма туповат, гораздо менее понятлив, чем итальянцы, немцы, французы и русские.
И в те годы я уже не находил там народных головных уборов доброго старого времени, больших белых чепчиков и остальных
частей костюма. Крестьянки — и старые и молодые — носили темные, плоские чепчики и одевались по-городскому, в капотцы, с платками и кофточками.
Такие фигуры уже не встречаются теперь в Париже. Никто в этом старике, с наружностью русского столоначальника николаевского времени, не признал бы создателя"Фенеллы"и"Фра-Дьяволо". Как директор Консерватории, он совсем не занимался ее сценическим отделением, да и вряд ли что-нибудь понимал
по этой
части.
Зала заседаний сохраняет и
по сей день свою средневековую обшивку деревом. Она узка и тесна для числа членов. Если б в ней был амфитеатр, как во всех остальных парламентах, то депутатам хватило бы сидений. Но"священная"традиция для истого британца выше всего. И
часть депутатов обречена была на обязательное манкирование заседаний.
Он писал (переделывая их всего
чаще с французского) сенсационные мелодрамы и обстановочные пьесы, играл с своей женой в них главные роли, составлял себе труппу на одну только вещь, и вместе с декорациями и всей обстановкой отправлялся (после постановки ее в Лондоне)
по крупным городам Великобритании, а потом и в Америку.
По музыкальной
части Лондон был (да остался в значительной степени и теперь) огромной сезонной ярмаркой.Отовсюду наезжают сюда всевозможные виртуозы, и начинается настоящий шабаш всяких музыкальных «exhibitions».
Этот дипломат, теперь уже покойный, принял меня изысканно-вежливо и мягко упрекнул меня в том, что я раньше не навестил своего соотечественника. А наглядным доказательством того, как много было текущих дел
по консульской
части, может служить то, что на моих доверенностях в конце июля (то есть в конце целого полугодия) стояли NN 3-й и 4-й.
Не говоря уже о каталонцах, расе, чуждой и
по языку и
по всему складу жизни кастильцам, и в других
частях Испании была несомненная обособленность.
Произношение мне далось очень легко, и когда мы попали в Севилью, в редакцию журнала"Andalusie", то нам произвели экзамен
по части"прононса"и поставили мне высшую отметку и не хотели верить, что я всего полтора месяца жил перед тем в Мадриде. Нам, русским, ничего не стоит произносить хорошо звук"хоты", то есть нашхер,а французу он никогда как следует не дается.
Мне так казалось не потому только, что я тогда был более правоверный позитивист, чем впоследствии, когда и
по этой
части много воды утекло, а мне было неприятно видеть, что А.И., при всей живости его доводов и обобщений, все-таки уже отзывался в своем философском credo Москвой 40-х годов.
Горечи он не выказывал в лирических, грустных или негодующих тирадах. Его натура была слишком импульсивная и отзывчивая. Он всегда увлекался беседой, полон был воспоминаний, остроумных тирад, анекдотов и отзывчивости на злобу дня — и русскую, и тогдашнюю парижскую. Дома, у себя в гостиной, он произносил длинные монологи, и каждому из нас было всегда ново и занимательно слушать его. Его темперамент
по этой
части в русском был прямо изумителен.
Он сам смотрел на себя
по части"выпивки"строже, чем того заслуживал. Ему случилось даже при мне (было ли это именно тогда или позднее, точно не припомню) выразиться о себе так...
Это было совсем не то, что он представлял собою
по этой
части.