Неточные совпадения
В моем родном
городе Нижнем (где я родился и жил безвыездно почти до окончания курса) и тогда уже было два средних заведения: гимназия (полуклассическая, как везде) и дворянский институт,
по курсу такая же гимназия, но с прибавкой некоторых предметов, которых у нас не читали. Институт превратился позднее в полуоткрытое заведение, но тогда он был еще интернатом и в него принимали исключительно детей потомственных и личных дворян.
Мужицкой нищеты мы не видали. В нашей подгородной усадьбе крестьяне жили исправно, избы были новые и выстроенные
по одному образцу, в каждом дворе
по три лошади, бабы даже франтили, имея доход с продажи в
город молока, ягод, грибов. Нищенство или голытьбу в деревне мы даже с трудом могли себе представать. Из дальних округ приходили круглый год обозы с хлебом, с холстом, с яблоками, свиными тушами, живностью, грибами.
Беря в общем, тогдашний губернский
город был далеко не лишен культурных элементов. Кроме театра, был интерес и к музыке, и местный барин Улыбышев, автор известной французской книги о Моцарте, много сделал для поднятия уровня музыкальности, и в его доме нашел оценку и всякого рода поддержку и талант моего товарища
по гимназии, Балакирева.
Распады брачных уз случались редко, в виде «разъезда»; о разводах я не помню, но, наверное, они были все наперечет; зверств и истязаний не водилось,
по крайней мере в
городе.
Разумеется, в тогдашней провинции не могло быть много местных литераторов, да еще в простом, не в университетском
городе. Но целых три известности были
по рождению или службе нижегородцы.
Не скажу, чтобы и уличная жизнь казалась мне «столичной»; езды было много, больше карет, чем в губернском
городе; но еще больше простых ванек. Ухабы, грязные и узкие тротуары, бесконечные переулки, маленькие дома — все это было, как и у нас. Знаменитое катанье под Новинским напомнило,
по большому счету, такое же катанье на Масленице в Нижнем,
по Покровке — улице, где я родился в доме деда. Он до сих пор еще сохранился.
Древняя Москва только скользнула
по мне. Кремль, соборы, Чудов монастырь, Грановитая палата — все это быстро промелькнуло предо мною, но без старины Москва показалась бы только огромным губернским
городом, не больше. Что-то таинственное и величавое осталось в памяти, и в этой рамке поездка в Москву получила еще большее значение в моей только что открывающейся юношеской жизни.
Перед тем как меня снаряжали в студенты, я прощался с моим родным
городом, когда мы вернулись из деревни к августу, к ярмарочному времени. И весной, когда я гулял с сестрой
по набережной и нашему «Откосу», и теперь на прощанье я подолгу стаивал на вышке, откуда видно все Заволжье, и часть ярмарки, и Печерский монастырь, и слева Егорьевская башня кремля.
Многие особенности своего и общепсихического и писательского склада я объясняю тем, что родился в нагорной местности. Нижний
по положению — исключительный
город. Он не только стоит так высоко, как ни один приречный
город в Европе из мне известных, не исключая Парижа, Пешта, Белграда и Гейдельберга; но и весь изрыт балками, ущельями, крутыми подъемами и спусками.
Положение
города на реке менее красиво; крепость
по живописности хуже нашего кремля; историческая татарская старина сводилась едва ли не к одной Сумбекиной башне. Только татарская часть
города за рекой Булаком была своеобразнее. Но тогда и я, и большинство моих товарищей не приобрели еще вкуса к этнографии. Это не пошло дальше двух-трех прогулок
по тем улицам, где скучилось татарское население, где были их школы и мечети, лавки, бани.
Грозный «Василий Иваныч» (
по фамилии Ланге) смахивал на чиновника, какими тогдашние губернские
города были полны: вицмундирная пара, при узких брюках, орден на шее, туго накрахмаленная манишка, прическа с височками рыжеватого парика, бритое, начальническое лицо и внушительный тон в нос без явного немецкого акцента, но с какой-то особой «оттяжкой».
Управлялся он городской дирекцией. Это отзывалось уже новыми порядками. Общий строй игры и постановки пьес для губернского
города — совсем не плохие, никак не хуже (
по тогдашнему времени), чем, например, частные театры Петербурга и Москвы и в конце XIX века, прикидывая их к уровню образцовых сцен, за исключением, конечно, Художественного театра.
Этому нечего удивляться и теперь, судя
по тому, что я находил в конце 90-х годов в таких университетских
городах, как Харьков, Одесса и Киев.
Тамбовский свет и в губернском
городе и
по усадьбам славился еще большей легкостью нравов, чем казанский.
Так,
по крайней мере, говорили и в
городе и в гимназии.
Но прежний режим уже значительно поослаб, да в огромном
городе и немыслим был надзор, который и в Казани-то ограничивался почти что только контролем
по части соблюдения формы и хождения в церковь.
Город в своей центральной части, где площадь"Маркта", университет и Ritterstrasse — чрезвычайно сохранился и до сих пор. Меня это тронуло, когда я
по прошествии тридцати с лишком лет, в 90-х годах, заехал в Дерпт (теперь Юрьев) летом.
Затем, университет в его лучших представителях, склад занятий, отличие от тогдашних университетских
городов, сравнительно, например, с Казанью, все то, чем действительно можно было попользоваться для своего общего умственного и научно-специального развития; как поставлены были студенты в
городе; что они имели в смысле обще-развивающих условий; какие художественные удовольствия; какие формы общительности вне корпоративной, то есть почти исключительно трактирной (
по"кнейпам") жизни, какую вело большинство буршей.
Город жил так, как описано в моем романе. Там ничего не прибавлено и не убавлено. Внешняя жизнь вообще была тихая; но не тише, чем в средних русских губернских
городах, даже бойчее
по езде студентов на парных пролетках и санях, особенно когда происходили периодические попойки и загородные экскурсии.
Всякий остзеец из Риги, Митавы, Ревеля, а тем более из мелких
городов Прибалтийского края, находил в Дерпте все, к чему он привык, и ему жизнь в Дерпте должна была нравиться еще и
по тому оттенку, какой придавала ей университетская молодежь.
Немец-гимназист из других
городов края, попадая в дерптские студенты, устраивался
по своим средствам и привычкам сразу без всяких хлопот и если в корпорации делал долги и тратил сравнительно много, то"диким"мог проживать меньше, чем проживали мы и в русских провинциальных университетских
городах.
То, что явилось в моем романе"Китай-город"(к 80-м годам), было как раз результатом наблюдений над новым купеческим миром. Центральный тип смехотворного"Кита Китыча"уже сошел со сцены. Надо было совсем иначе относиться к московской буржуазии. А автор"Свои люди — сочтемся!"не желал изменять своему основному типу обличительного комика, трактовавшего все еще по-старому своих купцов.
Потом негритянская знаменитость долго ездила
по провинции, играла на Нижегородской ярмарке и в других
городах.
Конечно, такая работа позднее меня самого бы не удовлетворяла. Так делалось
по молодости и уверенности в своих силах. Не было достаточного спокойствия и постоянного досуга при той бойкой жизни, какую я вел в
городе. В деревне я писал с большим"проникновением", что, вероятно, и отражалось на некоторых местах, где нужно было творческое настроение.
Так я (больше года) и отправлялся
по нескольку раз в неделю к цензору, неизменно
по утрам, с одного конца
города на другой, из Малой Итальянской в какую-то линию Васильевского острова.
С московским писательским миром, в лице Островского и Писемского, я прикасался, но немного. Писемский задумал уже к этому времени перейти на службу в губернское правление советником, и даже
по этому случаю стал ходить совсем бритый, как чиновник из николаевской эпохи. Я попадал к нему и в
городе (он еще не был тогда домовладельцем), и на даче в Кунцеве.
Ниже я дам и свои итоги
по этой части за целых пять лет и вперед говорю, что для тех
городов, где я живал, они совсем не блистательны ни в количественном, ни в качественном смысле. А я ведь живал (и подолгу, до нескольких сезонов и годов) в таких центрах Европы, как Париж, Лондон, Берлин, Рим, Вена, Мадрид, не считая других крупных
городов и центров западной науки.
Курсы его бывали
по нескольку раз в неделю, в фойе ученического театра, а кто хотел заниматься посерьезнее, тот брал у него и уроки на его квартире, в той же части —
города.
Но Тэн зато прекрасно знал по-английски, и его начитанность
по английской литературе была также, конечно, первая между французами, что он и доказал своей"Историей английской литературы". Знал он и по-итальянски, и его"Письма из Италии" — до сих пор одна из лучших книг
по оценке и искусства и быта Италии. Я в этом убедился, когда для моей книги"Вечный
город"обозревал все то, что было за несколько веков писано о Риме.
Он писал (переделывая их всего чаще с французского) сенсационные мелодрамы и обстановочные пьесы, играл с своей женой в них главные роли, составлял себе труппу на одну только вещь, и вместе с декорациями и всей обстановкой отправлялся (после постановки ее в Лондоне)
по крупным
городам Великобритании, а потом и в Америку.
А кутить за
городом, в Ричмонде и других местах, объедаться и напиваться на бесконечных обедах в воскресенье — это можно! И я помню, как на таком загородном пикнике (куда я был приглашен) за столом сидели три часа, подавали, между прочим, до шести рыб и
по крайней мере до двенадцати сортов разных вин!
По происхождению еврей, с юга Франции (из
города Карпантраса), с типичным еврейским профилем, с сильной горбиной, искажавшей его фигуру, он отличался тем, что был, как французы говорят,"un panier perce", то есть крайне нерасчетлив и щедр. Вырубов всегда его вышучивал на эту тему.
Уже
по дороге с вокзала до дома, где жила синьора Ортис, я сразу увидал, что Мадрид — совсем не типичный испанский
город, хотя и достаточно старый. Вероятно, он теперь получил еще более"общеевропейскую"физиономию — нечто вроде большого французского
города, без той печати, какая лежит на таких
городах, как Венеция, Флоренция, Рим, а в Испании — андалузские
города. И это впечатление так и осталось за все время нашего житья.
Денег у нас было очень мало, и редакции продолжали держать нас впроголодь. Наке выхлопотал и себе и мне даровой проезд
по железным дорогам, а муниципалитеты таких
городов, как Кордова, Кадикс, Севилья, предоставляли нам даровое содержание. Но мои финансы были настолько скудны, что я — зная, что мне предстоит долгий обратный путь на Сарагоссу и Барселону, не имел даже настолько лишних денег, чтобы съездить специально в Гренаду.
Я останавливался в прекрасном отеле"Las Quatoras naciones", осматривал
город, гулял
по его красивому бульвару Ramble, но заживаться не мог, да и не хотел, потому что действительно был очень утомлен и о швейцарской водолечебнице мечтал, как о"возрождающей купели".
Неприятель точно
по пятам гнался за теми, кто, как я, ехал в сердце Франции — в тот
город, где один только Гамбетта представлял собою героическую фигуру борьбы.
По-нашему говоря, губернский
город, такого же вида вокзал и весь облик
города.
Обо всем этом я уже рассказывал, и довольно подробно, во вступлении к моей книге"Вечный
город", почему и должен здесь пройти молчанием всю эту поездку из Ниццы
по Корнише в Геную, оттуда на пароходе в Ливорно, потом во Флоренцию, Рим (где просидел около трех недель) и в Неаполь, а потом обратно на север Италии: Турин, Милан, Венецию, Триест и через Вену в Россию.
Возвращение в Россию было полно впечатлений туриста в таких
городах, как Турин, Милан, Венеция, Триест, а молодость делала то, что я легко выносил все эти переезды зимой с холодными комнатами отелей и даже настоящим русским снегом в Турине и Вене, где я не стал заживаться, а только прибавил кое-что к своему туалету и купил себе шубку, в которой мне было весьма прохладно, когда я добрался до русской границы и стал колесить
по нашим провинциальным дорогам.
Ко мне и впоследствии он относился формально, и в деловых переговорах, и на письмах, вежливо, не ворчливо, отделываясь короткими казенными фразами. Столкновений у меня с ним
по журналу не было никаких. И только раз он, уже
по смерти Некрасова, отказался принять у меня большой роман. Это был"Китай-город", попавший к Стасюлевичу. Я бывал на протяжении нескольких лет раза два-три и у него на квартире, но уже гораздо позднее, когда он уже начинал хронически хворать.
Целыми днями бродил я и ездил
по разным кварталам Парижа, и чувство жалости к этому
городу, которому я лично был многим обязан, все росло во мне.
Свою поездку
по итальянским озерам, куда я попадал еще в первый раз в моей жизни, я уже рассказывал в вступлении к книге"Вечный
город"и здесь повторяться не буду.
Таков, например, его большой и лучший,
по моему мнению, роман — «Китай-город».