С П.И. мы одинаково — он раньше несколькими годами — попали сразу по приезде в Петербург в сотрудники"Библиотеки для чтения". Там он при Дружинине и Писемском действовал по разным отделам,
был переводчиком романов и составителем всяких статей, писал до десяти и больше печатных листов в месяц.
Неточные совпадения
Если бы не эта съедавшая его претензия, он для того времени
был, во всяком случае, выдающийся актер с образованием, очень бывалый, много видевший и за границей, с наклонностью к литературе (как
переводчик), очень влюбленный в свое дело, приятный, воспитанный человек, не без юмора, довольно любимый товарищами. Подъедала его страсть к картежной игре, и он из богатого человека постарался превратиться в бедняка.
Как публицист он и"Библиотеке"не мог придавать блеска и по всему своему складу держался всегда корректного тона, гораздо умереннее своих политических принципов.
Был он и хороший
переводчик. У нас он переводил начало романа Диккенса"Наш общий друг".
Мне уже
было известно через Вырубова, что у этого позитивиста,
переводчика книги Штрауса об Иисусе Христе, жена и дочь — ярые клерикалки.
Берг
был еще тогда холостой и жил неизменно в Европейской гостинице. Вейнберг жил также временным холостяком в отеле"Маренж"в ожидании переезда на прекрасную квартиру как редактор"Варшавского дневника", что случилось уже позднее. Он
был еще пока профессором русской литературы, а Берг читал русский язык и
был очень любим своими слушателями, даже и поляками, за свое знание польского языка и как талантливый
переводчик Мицкевича.
С ним мы не могли нигде раньше встречаться. Когда я покинул Петербург в 1865 году, он еще учился, кажется в Горном корпусе, а за границу не попадал. Где-то он рассказывал в печати, что я принял в редакции за него стихотворца и
переводчика Михаловского или обратно — его за Михайловского. Может
быть, так оно и
было, но отчетливо я сам этого не помню.
Плещеев, исполнявший в журнале совершенно стушеванную роль секретаря без всякого веса и значения, по редакционным делам
был все тот же мягко-элегический, идейный уже полустарик, всегда нуждавшийся, со скудным заработком, как
переводчик и автор небольших статеек.
С баниосами
были переводчики Льода и Cьоза. Я вслушивался в японский язык и нашел, что он очень звучен. В нем гласные преобладают, особенно в окончаниях. Нет ничего грубого, гортанного, как в прочих восточных языках. А баниосы сказали, что русский язык похож будто на китайский, — спасибо! Мы заказали привезти много вещей, вееров, лакированных ящиков и тому подобного. Не знаем, привезут ли.
Неточные совпадения
—
Переводчик говорит, ваше высокопревосходительство, что он не знает; может
быть, ваш — то
есть наш — император, говорит он.
О подарках они сказали, что их не могут принять ни губернаторы, ни баниосы, ни
переводчики: «Унмоглик!» — «Из Едо, — начал давиться Кичибе, — на этот счет не получено… разрешения». — «Ну, не надо. И мы никогда не примем, — сказали мы, — когда нужно
будет иметь дело с вами».
«
Будьте вы прокляты!» — думает, вероятно, он, и чиновники то же, конечно, думают; только
переводчик Кичибе ничего не думает: ему все равно, возьмут ли Японию, нет ли, он продолжает улыбаться, показывать свои фортепиано изо рту, хикает и перед губернатором, и перед нами.
Ну чем он не европеец? Тем, что однажды за обедом спрятал в бумажку пирожное, а в другой раз слизнул с тарелки сою из анчоусов, которая ему очень понравилась? это местные нравы — больше ничего. Он до сих пор не видал тарелки и ложки,
ел двумя палочками, похлебку свою
пил непосредственно из чашки. Можно ли его укорять еще и за то, что он, отведав какого-нибудь кушанья, отдавал небрежно тарелку Эйноске, который, как пудель, сидел у ног его?
Переводчик брал, с земным поклоном, тарелку и доедал остальное.
Около нас сидели на полу
переводчики; из баниосов я видел только Хагивари да Ойе-Саброски. При губернаторе они боялись взглянуть на нас, а может
быть, и не очень уважали, пока из Едо не прислали полномочных, которые делают нам торжественный и почетный прием. Тогда и прочие зашевелились, не знают, где посадить, жмут руку, улыбаются, угощают.