Неточные совпадения
Свобода совести в гимназии уважалась больше, чем теперь, потому что «инославные» ученики
не бывали обязаны участвовать в православных молитвах и
уходили от класса Закона Божия.
"Академическая Мусса"объединяла профессоров со студентами, и студенты были в ней главные хозяева и распорядители. Представительство было по корпорациям. Я тогда уже
ушел из бурсацкой жизни, но и как"дикий"имел право сделаться членом Муссы. Но что-то она меня
не привлекла. А вскоре все"рутенисты"должны были выйти из нее в полном составе после того, как немцы посадили и их и нас на"ферруф".
Он и в всемирной литературе
не признавал, например, Гейне, потому что поэт, по его убеждению,
не должен так
уходить в"злобы дня"и пускать в ход сарказм и издевательство.
Он мог растрогать даже в такой роли, как муж-чиновник, от которого
уходит жена, в комедии Чернышева"Историческая жизнь"и в сцене пробуждения Лира на руках своей дочери Корделии; да и сцену бури он вел художественно, тонко, правдиво,
не впадая никогда в декламацию.
Но я все-таки
не мог
уйти совершенно от интересов и забот драматического писателя, у которого уже больше года его первая пьеса"Однодворец"томилась в Третьем отделении вместе с драмой"Ребенок".
Да я и сам хорошенько
не представлял себе, от какой собственно болезни моя Верочка
ушла из жизни на сцене — от аневризма или от какого острого воспалительного недуга. Мне дороги были те слова, с какими она
уходила из жизни, и Познякова произносила их так, что вряд ли хоть один зритель в зале Малого театра
не был глубоко растроган.
В память моих успехов в Дерпте, когда я был"первым сюжетом"и режиссером наших студенческих спектаклей (играл Расплюева, Бородкина, городничего, Фамусова), я мог бы претендовать и в Пассаже на более крупные роли. Но я уже
не имел достаточно времени и молодого задора, чтобы
уходить с головой в театральное любительство. В этом воздухе интереса к сцене мне все-таки дышалось легко и приятно. Это только удваивало мою связь с театром.
Славянофильство и национализм наложили на него свою окраску; а по музыкальному своему credo он
не мог уже относиться с теми же симпатиями и к"кучкистам". Некоторые
ушли далеко: и Бородин, и Римский-Корсаков, и Кюи, и все новые в той генерации, где так выделился Глазунов.
У нас с ним, сколько помню,
не вышло никаких столкновений, но когда именно и куда он
ушел из журнала —
не могу точно определить. Знаю только то, что
не встречался с ним ни до 70-х годов, ни позднее. И смерть его прошла для меня незамеченной. Если
не ошибаюсь, молодой писатель с этой фамилией — его сын.
Из всех сотрудников он только и втянут был по доброй воле в эту"галеру", и другой бы на его месте давным-давно
ушел, тем более что у нас с ним лично
не было никаких затянувшихся счетов. Он
не был мне ничего должен, и я ему также. Вся возня с журналом в течение более полутора года
не принесла ему никаких выгод, а, напротив, отняла много времени почти что даром.
П.И.Вейнберг (как я сейчас упомянул) в эти годы
ушел из журнализма, и я
не помню, чтобы он в течение этих двух с лишком лет обращался ко мне с предложением участвовать в журнале в качестве заведующего отделом или одного из главных сотрудников. В"Библиотеку", еще при Писемском, прошел его перевод одной из драм Шекспира; но печатался он при мне.
Так я и на другой день
не видал Григорьева. Но потом возобновил наше знакомство, и он предложил мне какую-то статью, которую только еще задумал; но взял аванс, который так и
ушел с ним в могилу. Вскоре он попал за, долги в долговое отделение и, когда его оттуда выкупили, вскоре скоропостижно умер.
Имена таких актеров и актрис, как Ренье, Брессан, Делоне, сестры Броган, Виктория Лафонтен, принадлежат истории театра. С ними
ушли и та манера игры, тон, дикция, жестикуляция, какие уже нельзя (а может, и
не нужно?) восстановлять. В тот же сезон (или одной зимой раньше) дебютировал и Коклен, любимый ученик Ренье, и сразу занял выдающееся место. Я тогда уже видал его в такой роли, как Фигаро в"Женитьбе Фигаро", и в мольеровских типах.
В памяти моей сохранился и другой факт, который я приведу здесь еще раз,
не смущаясь тем, что я уже рассказывал о нем раньше. Милль обещал мне подождать меня в Нижней палате и ввести на одно, очень ценное для меня, заседание. Я отдал при входе в зал привратнику свою карточку и попросил передать ее Миллю. Привратник вернулся, говоря, что нигде — ни в зале заседаний, ни в библиотеке, ни в ресторане —
не нашел"мистера Милля". Я так и
ушел домой, опечаленный своей неудачей.
Это было как раз то время, когда Тургенев,
уйдя от усиленной работы русского бытописателя, отдавался забавам дилетантского сотрудничества с г-жой Виардо, сочинял для ее маленьких опер французский текст и сам выступал на сцене. Но это происходило
не в те дни конца летнего сезона, когда я попал впервые в Баден.
И когда мы пришли потом с ним проститься и
уходили, А.И. на площадке просил нас бывать у его"дамы", причем мне бросилось в глаза то, что он
не говорил об Огаревой как о своей"гражданской"жене и, как бы немного стесняясь, прибавил...
Его общество, хотя и
не представляло для меня ничего выдающегося в высшем интеллигентном смысле, но давало вкус к той бытовой жизни, которая там, на родине, шла своим чередом и от которой я
ушел на такой долгий срок.
Правда, я мало бывал в парижских семейных домах, но знавал и артисток и тех девиц, с которыми ходил на курсы декламации. А в Латинском квартале, в театрах, на балах, в студенческих кафе и ресторанах бывал окружен молодыми женщинами, очень доступными, часто хорошенькими и, главное, забавными. Но я боялся, как огня, того, что французы зовут"collage", легкой связи, и
ушел от нее в целых четыре парижских сезона оттого, вероятно, что все эти легкие девицы ничего
не говорили моей душе.
Выдающейся частной драматической сцены (вроде теперешнего"Deutsches Theater") тогда в Берлине
не было, а область комической игры
ушла вся в Posse, где были два-три даровитых комика-буффа вроде Неймана.
Не думаю, чтобы они были когда-либо задушевными приятелями. Правда, они были люди одной эпохи (Некрасов немного постарше Салтыкова), но в них
не чувствовалось сходства ни в складе натур, ни в общей повадке, ни в тех настроениях, которые дали им их писательскую физиономию. Если оба были обличители общественного зла, то в Некрасове все еще и тогда жил поэт, способный на лирические порывы, а Салтыков уже
ушел в свой систематический сарказм и разъедающий анализ тогдашнего строя русской жизни.
Та требовательность, какую мы тогда предъявляли, объяснялась, вероятно, двумя мотивами: художественной ценой первых пьес Островского и тем, что он в эти годы, то есть к началу 70-х годов, стал как бы
уходить от новых течений русской жизни, а трактование купцов на старый сатирический манер уже приелось. В Москве его еще любили, а в Петербурге ни одна его бытовая пьеса
не добивалась крупного успеха.
Первого из них я уже
не застал в Ницце (где я прожил несколько зимних сезонов с конца 80-х годов); там он приобрел себе имя как практикующий врач и был очень популярен в русской колонии. Он когда-то бежал из России после польского восстания, где превратился из артиллерийского офицера русской службы в польского"довудца";
ушел, стало быть, от смертной казни.
Неточные совпадения
Она
ушла. Стоит Евгений, // Как будто громом поражен. // В какую бурю ощущений // Теперь он сердцем погружен! // Но шпор незапный звон раздался, // И муж Татьянин показался, // И здесь героя моего, // В минуту, злую для него, // Читатель, мы теперь оставим, // Надолго… навсегда. За ним // Довольно мы путем одним // Бродили по свету. Поздравим // Друг друга с берегом. Ура! // Давно б (
не правда ли?) пора!
Огонь потух; едва золою // Подернут уголь золотой; // Едва заметною струею // Виется пар, и теплотой // Камин чуть дышит. Дым из трубок // В трубу
уходит. Светлый кубок // Еще шипит среди стола. // Вечерняя находит мгла… // (Люблю я дружеские враки // И дружеский бокал вина // Порою той, что названа // Пора меж волка и собаки, // А почему,
не вижу я.) // Теперь беседуют друзья:
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом
уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а
не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.
«Нет, этого мы приятелю и понюхать
не дадим», — сказал про себя Чичиков и потом объяснил, что такого приятеля никак
не найдется, что одни издержки по этому делу будут стоить более, ибо от судов нужно отрезать полы собственного кафтана да
уходить подалее; но что если он уже действительно так стиснут, то, будучи подвигнут участием, он готов дать… но что это такая безделица, о которой даже
не стоит и говорить.
Да и в словесных науках они, как видно,
не далеко
уходили…» — Тут на минуту Кошкарев остановился и сказал: — В этом месте, плут… он немножко кольнул вас.