Не знаю, как теперь, но тогда, то есть сорок один год назад, встречать по дороге крестьян (и старых, и молодых, и мужчин, и женщин) было очень приятно. Всегда они первые вам кланялись и
не просто кивали головой, а с приветствием, глядя по времени дня. Случалось нам возвращаться домой, когда совсем ночь. Вам попадается группа крестьян, и только что они вас завидят в темноте, они, не зная, кто вы именно, крикнут вам...
Неточные совпадения
«Крепость» только поднимала в нас чувство жалости и к крестьянам и к дворовым. Но повторяю: хищно-сословного и даже
просто насмешливо-пренебрежительного взгляда на деревню, на мужиков, баб, ребятишек мы
не имели никакого.
По-нынешнему, иные были бы сейчас же „бойкотированы“, так они плохо читали; мы
просто не ходили на их лекции; но шикать, или посылать депутации, или требовать, чтобы они перестали читать, это никому и в голову
не приходило!
От попоек и посещения разных притонов и меня, и кое-кого из моих приятелей воздерживало инстинктивное чувство порядочности. Мы
не строили фраз,
не играли роль моралистов; а
просто нас, на второй же год учения, совсем
не тянуло в эту сторону.
Зарин никакой специальности еще
не избирал, а был
просто бойкий, франтоватый, кое-что читавший студент, склонный к романтическим похождениям юноша.
Я
просто верить
не хотел, что эта сухопарая фигура с глухим, смешным, гнусавым голосом — первый сюжет и в светских пьесах.
Все это в Дерпте было немыслимо. Если мои товарищи по"Рутении", а позднее по нашему вольному товарищескому кружку, грешили против целомудрия, то это считалось"приватным"делом, наружу
не всплывало, так что я за все пять лет
не знал, например, ни у одного товарища ни единой нелегальной связи, даже в самых приличных формах; а о женитьбе тогда никто и
не помышлял, ни у немцев, ни у русских. Это
просто показалось бы дико и смешно.
Поэтом, и даже
просто стихотворцем — я
не был. В Дерпте я кое-что переводил и написал даже несколько стихотворений, которые моим товарищам очень нравились. Но это
не развилось. Серьезно я никогда в это
не уходил.
Такая производительность кажется мне теперь
просто фантастической. Молодость творит чудеса. Разумеется, эти пьесы, написанные в каких-нибудь три месяца,
не были"перлами создания". Но для всех этих пьес у меня оказался все-таки реальный материал, накопившийся незаметно еще в студенческие годы.
На дальнейших репетициях я
не произносил ни одного слова, и"премьер"вел себя так, точно будто никакого автора тут и
не сидит. Репетировал он кое-как, без игры; и сыграл по-своему хорошо, но
не"Однодворца", а
просто бывшего управителя, по трафарету.
Представился как раз случай говорить и о Чернышевском
не как о главе нового направления журналистики и политических исканий, а
просто как об участнике литературного вечера в зале Кононова (где теперь Новый театр), на том самом вечере, где бедный профессор Павлов сказал несколько либеральных фраз и возбужденно, при рукоплесканиях, крикнул на всю залу:"Имеяй уши слышать — да слышит!"
Все это
не могло меня привлекать к тогдашней журнальной"левой". У меня
не было никакой охоты"идти на поклон"в те редакции, где процветала такая ругань. В подобной полемике я
не видел борьбы за высшие идеи, за то, что всем нам было бы дорого, а
просто личный задор и отсутствие профессиональной солидарности товарищеского чувства.
Не могу сказать, чтобы меня
не замечали и
не давали мне ходу. Но заниматься мною особенно было некому, и у меня в характере нашлось слишком много если
не гордости или чрезмерного самолюбия, то
просто чувства меры и такта, чтобы являться как бы"клиентом"какой-нибудь знаменитости, добиваться ее покровительства или читать ей свои вещи, чтобы получать от нее выгодные для себя советы и замечания.
Очень
просто: контора журнала была при магазине, принадлежавшем бывшему хозяину, и вся подписка шла в его карман до конца года; следовательно, у меня
не было фактической возможности ничего проверить.
А
не нужно забывать, что"Казаки"
не вызвали в петербургской радикальной критике энтузиазма и даже
просто таких оценок, каких они заслуживали. На них посматривали как на что-то почти реакционное, так как автор восторгался дикими нравами своих казаков и этим самым как бы восставал против интеллигенции и культуры.
Он приносил свои статьи, захаживал и
просто, к себе
не приглашал, много говорил про заграничную жизнь, особенно про Англию. Никогда он
не искал со мною разговоров с глазу на глаз,
не привлекал ни меня, ни кого-либо в редакции к какой-нибудь тайной организации, никогда
не приносил никаких прокламаций или заграничных брошюр.
Как сотрудник он
не внес в журнал яркой окраски. Ему
просто было некогда давать нам что-нибудь более крупное и самостоятельное. Он слишком тогда был занят и преподаванием и сотрудничеством в разных других журналах и изданиях.
На сценах"Porte St. Martin"и"Ambigu"нам удалось захватить еще игру ветеранов романтической эпохи, таких актеров, как знаменитый когда-то Мелэнг и"великий"(так его называют и до сих пор) Фредерик Леметр, или
просто"Фредерик" — как французы говорят всегда"Сара", а
не"Сара Бернар".
Никаких лекций или даже
просто бесед на общие темы театрального искусства никто из них
не держал. Преподавание было исключительно практическое. Но при огромных пробелах программы — из Консерватории даже и те, кто получал при выходе первые награды (prix), могли выходить весьма невежественными по всему, чего
не касалась драматическая литература и история театра или эстетика.
На курсах Рикура (где мне приводилось исполнять сцены с его слушательницами) испытал я впервые то, как совместная работа с женским полом притупляет в вас (а я был ведь еще молодой человек!) наклонность к ухаживанью, к эротическим замашкам. Все эти девицы, настоящие и поддельные, делались для вас
просто «товарками», и
не было никакой охоты выказывать им внимание как особам другого пола. Только бы она хорошо «давала вам реплики» и
не сбивала вас с тона неумелой игрой или фальшивой декламацией.
Фехтер, хоть и
просто гастролер, а
не директор театра, продолжал жить барином, в хорошо обставленном коттедже, и ездил в собственной карете. Но дома у него было все точно"начеку", чувствовалось, что семейная его жизнь кончена и он скоро должен будет изменить весь свой быт.
Я нашел в ней очень умную, тонко наблюдательную, много видавшую на своем веку женщину, с большим тактом, а он нужен ей был, потому что ее положение в семействе было, для посторонних и даже более близких знакомых, какое-то двойственное: жена
не жена, хозяйка
не хозяйка — и все-таки что-то гораздо большее, чем
просто друг дома, приятельница…
Вторую половину 60-х годов я провел всего больше в Париже, и там в Латинском квартале я и ознакомился с тогдашней очень немногочисленной русской эмиграцией. Она сводилась к кучке молодежи,
не больше дюжины, — все «беженцы», имевшие счеты с полицией. Был тут и офицер, побывавший в польских повстанцах, и
просто беглые студенты за разные истории; были, кажется, два-три индивида, скрывшиеся из-за дел совсем
не политических.
Неточные совпадения
Он в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел и мух давил. // Всё было
просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные книги
не глядел.
Но вот толпа заколебалась, // По зале шепот пробежал… // К хозяйке дама приближалась, // За нею важный генерал. // Она была нетороплива, //
Не холодна,
не говорлива, // Без взора наглого для всех, // Без притязаний на успех, // Без этих маленьких ужимок, // Без подражательных затей… // Всё тихо,
просто было в ней, // Она казалась верный снимок // Du comme il faut… (Шишков, прости: //
Не знаю, как перевести.)
Друзья мои, что ж толку в этом? // Быть может, волею небес, // Я перестану быть поэтом, // В меня вселится новый бес, // И, Фебовы презрев угрозы, // Унижусь до смиренной прозы; // Тогда роман на старый лад // Займет веселый мой закат. //
Не муки тайные злодейства // Я грозно в нем изображу, // Но
просто вам перескажу // Преданья русского семейства, // Любви пленительные сны // Да нравы нашей старины.
Особенно поразил его какой-то Петр Савельев Неуважай-Корыто, так что он
не мог
не сказать: «Экой длинный!» Другой имел прицепленный к имени «Коровий кирпич», иной оказался
просто: Колесо Иван.
В ту ж минуту приказываю заложить коляску: кучер Андрюшка спрашивает меня, куда ехать, а я ничего
не могу и говорить, гляжу
просто ему в глаза, как дура; я думаю, что он подумал, что я сумасшедшая.