Неточные совпадения
Но дружининский кружок — за исключением Некрасова — уже и в
конце 50-х годов оказался
не в том лагере, к которому принадлежали сотрудники"Современника"и позднее"Русского слова". Мой старший собрат и по этой части очутился почти в таком же положении, как и я. Место, где начинаешь писать,
имеет немалое значение, в чем я горьким опытом и убедился впоследствии.
Эта роковая неустойка и была главной причиной того, что я был затянут в издательство"Библиотеки"и
не имел настолько практического навыка и расчета, чтобы пойти на ее уплату, прекратив издание раньше, например, к
концу 1864 года. Но и тогда было бы уже поздно.
Когда я много лет спустя просматривал эти статьи в"Библиотеке", я изумлялся тому, как мне удавалось проводить их сквозь тогдашнюю цензуру. И дух их принадлежал ему. Я ему в этом очень сочувствовал. С студенческих лет я
имел симпатии к судьбам польской нации, а в
конце 60-х годов в Париже стал учиться по-польски и занимался и языком и литературой поляков в несколько приемов, пока
не начал свободно читать Мицкевича.
И когда я, к
концу 1864 года попав в тиски, поручил ему главное ведение дела со всеми его дрязгами, хлопотами и неприятностями, чтобы
иметь свободу для моей литературной работы, он сделался моим"alter ego", и в общих чертах его чисто редакционная деятельность
не вредила журналу, но и
не могла его особенно поднимать, а в деловом смысле он умел только держаться кое-как на поверхности,
не имея сам ни денежных средств, ни личного кредита, ни связей в деловых сферах.
Играли и в большой концертной зале кургауза, и в боковых залах.
Не имея никакой игральной жилки, я
не поставил даже гульдена — тогда можно было ставить и эту скромную монету, а только обошел все залы и постоял у столов. Помню, первый русский, сидевший у первого же от входа рулеточного стола, был
не кто иной, как НиколайРубинштейн. Я его уже видал в Москве в
конце 1866 года. Он сидел с папиросой в длиннейшем мундштуке, с сосредоточенным лицом страстного игрока.
"Вестника Европы"я давно
не читал, ни в Париже, ни в других местах. С редакцией я
не имел еще тогда никаких личных сношений и только в
конце 1873 года сделался его сотрудником на целые десятки лет.
С разными"барами", какие и тогда водились в известном количестве, я почти что
не встречался и
не искал их. А русских обывателей Латинской страны было мало, и они также мало интересного представляли собою. У Вырубова
не было своего"кружка". Два-три корреспондента, несколько врачей и магистрантов, да и то разрозненно, — вот и все, что тогда можно было
иметь. Ничего похожего на ту массу русской молодежи — и эмигрантской и общей, какая завелась с
конца 90-х годов и держится и посейчас.
Если б моя личная жизнь после встречи с С.А.Зборжевской
не получила уже другого содержания, введя меня в воздух интимных чувств, которого я много лет был совершенно лишен, я бы
имел больше времени для работы романиста и мои"Дельцы"
не затянулись бы так, что я и через год, когда с января 1872 года роман стал появляться в"Отечественных записках",
не довел его еще далеко до
конца и, больной, уехал в ноябре месяце за границу.
Дьявол медицины объяснил, что их дело состоит в том, чтобы внушать людям, что самое нужное для них дело — это забота о своем теле. А так как забота о своем теле
не имеет конца, то люди, заботящиеся с помощью медицины о своем теле, не только забывают о жизни других людей, но и о своей собственной.
Эта эволюция
не имеет конца и предела; абсолютное для этого радикального эволюционизма существует лишь в качестве возможности беспредельного движения, т. е. «дурной бесконечности» [«Дурная, или отрицательная, бесконечность, — по Гегелю, — есть не что иное, как отрицание конечного, которое, однако, снова возникает и, следовательно, не снимается; или, иными словами, эта бесконечность выражает только долженствование снятия конечного» (Гегель.
Неточные совпадения
Латынь из моды вышла ныне: // Так, если правду вам сказать, // Он знал довольно по-латыни, // Чтоб эпиграфы разбирать, // Потолковать об Ювенале, // В
конце письма поставить vale, // Да помнил, хоть
не без греха, // Из Энеиды два стиха. // Он рыться
не имел охоты // В хронологической пыли // Бытописания земли; // Но дней минувших анекдоты, // От Ромула до наших дней, // Хранил он в памяти своей.
Штука упала сверху. Купец ее развернул еще с большим искусством, поймал другой
конец и развернул точно шелковую материю, поднес ее Чичикову так, что <тот>
имел возможность
не только рассмотреть его, но даже понюхать, сказавши только:
А мы, их жалкие потомки, скитающиеся по земле без убеждений и гордости, без наслаждения и страха, кроме той невольной боязни, сжимающей сердце при мысли о неизбежном
конце, мы
не способны более к великим жертвам ни для блага человечества, ни даже для собственного счастия, потому, что знаем его невозможность и равнодушно переходим от сомнения к сомнению, как наши предки бросались от одного заблуждения к другому,
не имея, как они, ни надежды, ни даже того неопределенного, хотя и истинного наслаждения, которое встречает душа во всякой борьбе с людьми или с судьбою…
Порфирий Петрович, как только услышал, что гость
имеет до него «дельце», тотчас же попросил его сесть на диван, сам уселся на другом
конце и уставился в гостя, в немедленном ожидании изложения дела, с тем усиленным и уж слишком серьезным вниманием, которое даже тяготит и смущает с первого раза, особенно по незнакомству, и особенно если то, что вы излагаете, по собственному вашему мнению, далеко
не в пропорции с таким необыкновенно важным, оказываемым вам вниманием.
Или вовсе ничего
не скажет, а тайком поставит поскорей опять на свое место и после уверит барина, что это он сам разбил; а иногда оправдывается, как видели в начале рассказа, тем, что и вещь должна же
иметь конец, хоть будь она железная, что
не век ей жить.