Неточные совпадения
— Тут много заложено имений у нашего
брата! — указал мне дядя
на здание Воспитательного дома, тогдашний Общегосударственно-Земельный банк.
Ниже,
на Мясницкой, дядя указал мне
на барские же хоромы
на дворе, за решеткой (где позднее были меблированные комнаты, а теперь весь он занят иностранными конторами) — гостеприимный дом
братьев Нилусов, игроков, которые были «под конец» высланы за подозрительную игру со своими гостями. К ним ездили, как в клуб, и сотни тысяч помещичьих денег переходили из Опекунского совета прямо по соседству — в дом Нилусов.
Губернатором все время при мне оставался И.А.Баратынский,
брат поэта, женатый
на Абамелек, той красавице, которой Пушкин написал прелестный мадригал: „Когда-то помню“ и т. д.
Литературу в казанском монде представляла собою одна только М.Ф.Ростовская (по казанскому произношению Растовская), сестра Львова, автора „Боже, царя храни“, и другого генерала, бывшего тогда в Казани начальником жандармского округа. Вся ее известность основывалась
на каких-то повестушках, которыми никто из нас не интересовался. По положению она была только жена директора первой гимназии (где когда-то учился Державин); ее муж принадлежал к „обществу“, да и по
братьям она была из петербургского света.
Наезжая в Петербург еще дерптским студентом, я завязал знакомство и с тамошним студенчеством, главным образом через
братьев Бакст, у которых один раз зимой и гостил
на Васильевском острову.
Самой интересной для меня силой труппы явился в тот сезон только что приглашенный из провинции
на бытовое амплуа в комедии и драме Павел Васильев, меньшой
брат Сергея — московского.
Тогда цены
на земли не были еще высоки, и один из моих соседей,
брат посредника, воспользовался таким выгодным случаем и купил землю (вероятно, с переводом долга) за несколько тысяч рублей.
И судьба подшутила над ним: в эту минуту над тысячной толпой студентов,
на лестнице, прислоненной к дровам, говорил студент Михаэлис, тот приятель М.Л.Михайлова (и
брат г-жи Шелгуновой), с которым я видался в студенческих кружках еще раньше. А он приходился… чуть не племянником этому самому действительному статскому советнику и театральному цензору.
Театр слишком меня притягивал к себе. Я попал как раз к приезду нового директора, Л.Ф.Львова,
брата композитора, сочинившего музыку
на"Боже, царя храни". Начальник репертуара был некто Пельт, из обруселой московской семьи французского рода, бывший учитель и гувернер, без всякого литературного прошлого, смесь светского человека с экс-воспитателем в хороших домах.
Одним из самых деятельных распорядителей был студент Печаткин,
брат издателя"Библиотеки", женатый
на одной из самых энергичных тогда девиц. Впоследствии он занимался издательством, держал, если не ошибаюсь, и свою типографию.
Мое личное знакомство с Александром Николаевичем продолжалось много лет; но больше к нему я присматривался в первое время и в Петербурге, где он обыкновенно жил у
брата своего (тогда еще контрольного чиновника, а впоследствии министра), и в Москве, куда я попал к нему зимой в маленький домик у"Серебряных"бань, где-то
на Яузе, и нашел его в обстановке, которая как нельзя больше подходила к лицу и жизни автора"Банкрута"и"Бедность — не порок".
О Чайковском мне не привелось с ним беседовать.
На композитора"Евгения Онегина""кучкисты"долго смотрели как
на"выученика"консерватории, созданной
братьями Рубинштейн. Но позднее они к нему относились без предвзятости, оставаясь все-таки с другими музыкальными идеалами.
И как проповедь театрального нутра в половине 50-х годов нашла уже целую плеяду московских актеров, так и суть"стасовщины"упала
на благодарную почву. Петербургская академия и Московское училище стали выпускать художников-реалистов в разных родах. Русская жизнь впервые нашла себе таких талантливых изобразителей, как
братья Маковские, Прянишников, Мясоедов, потом Репин и все его сверстники. И русская природа под кистью Шишкина, Волкова, Куинджи стала привлекать правдой и простотой настроений и приемов.
Ни Золя, ни его сверстниками тут и не"пахло". Я их, по появлению в литературе, был старше
на много лет, и когда Золя и Доде (и даже
братья Гонкур) стали известны у нас,"В путь-дорогу"давно уже печатался.
Такая репутация очень скоро распространилась между тогдашней пишущей
братией, и
на мои редакционные среды стало являться много народа. И никто не уходил безрезультатно, если в том, что он приносил, было что-нибудь стоящее, живое, талантливое.
Сколько новых знакомств и сношений принесло мне редакторство в нашей тогдашней интеллигенции! Было бы слишком утомительно и для моих читателей говорить здесь обо всех подробно; но для картины работы, жизни и нравов тогдашней пишущей
братии будет небезынтересно остановиться
на целой серии моих бывших сотрудников.
Из его родных я раз видел мельком его сестру, а в Париже познакомился с его
братом, Шарлем Бенни, который учился там медицине, а потом держал
на доктора в Военно-медицинской академии и сделался известным практикантом в Варшаве.
Эта беспечная жизнь внезапно прекратилась. Из-за долгов его
брата дом надо было продать и превратиться в литератора, живущего
на гонорар с прибавкой какой-то службы.
А драма"Скорбная
братия"была скорее повесть в диалогах
на тему злосчастной судьбы"
братьев писателей".
Свой чек
на банкиров
братьев Беринг — увы! я весьма скоро должен был разменять
на фунты и истратить их.
Так, меня
на первых же порах свели с двумя
братьями Бриггс, теми фабрикантами, которые стали выдавать своим рабочим, кроме задельной платы, еще процент с чистой хозяйской прибыли. Они первые сами пошли
на это. И тут сказалось прямое влияние Дж. — Ст. Милля. Оба эти промышленника высоко его чтили. Оба
брата во время нашей застольной беседы держали себя очень скромно, без малейшей рисовки своим великодушием.
Почему-то Герцен не приехал
на Бернский конгресс. Не приехал и В.Гюго. Но все-таки собралось немало эмигрантов. Из русских — Бакунин, Н.Утин, из немцев — Фохт (
брат физиолога), из французов — Кине и несколько революционеров-социалистов. Явился и Г.Н.Вырубов, стоявший как позитивист в стороне от политических фракций и поборников русско-французского социализма.
Знание немецкого языка облегчало всякие сношения. Я мог сразу всем пользоваться вполне: и заседаниями рейхсрата (не очень, впрочем, занимательными после французской Палаты), и театрами, и разговорами во всех публичных местах, и знаменитостями в разных сферах, начиная с"
братьев славян", с которыми ведь тоже приходилось объясняться
на"междуславянском"диалекте, то есть по-немецки же.
Он сам уже редко появлялся
на"Promenade"как дирижер, уступая свой смычок
братьям своим Иосифу и Эдуарду, которого и тогда уже венки звали"Эди".
Перезнакомился я с группой тогдашних"младочехов"и их главным штабом — редакцией"Narodi Listy", с
братьями Грейер и с другими патриотами и ораторами
на всех тогдашних сборищах и рефератах.
Поездка в Гусеницы — родину Гуса — осталась в моей памяти как настоящее столпотворение вавилонское по ужасной свалке
на станции Пильзен, где пассажиры нашего поезда атаковали буфет с пильзенским пивом. Селение Гусеницы приняло нас к ночи особенно радушно. И
на нескольких транспарантах красовались фразы
на русском языке, вроде:"Привет
братьям русским".
Вскоре после того мы с Вырубовым посетили А.И. При нем тогда была только Н.А.Огарева и их дочь Лиза, официально значившаяся также как девица Огарева. Он просил меня навещать его и собирался взять
на зиму меблированную квартиру. Но это ему не удалось тогда сделать. Он получил депешу, что его старшая дочь Н.А. серьезно заболела какой-то нервной болезнью, и он тотчас же решил ехать во Флоренцию, где она гостила тогда у
брата своего Александра, профессора в тамошнем Институте высших наук.
И потребность что-нибудь задумать более крупное по беллетристике входила в эти мотивы, а парижская суета не позволяла сосредоточиться. Были
на очереди и несколько этюдов, которые я мог диктовать моему секретарю. Я мог его взять с собою в Вену, откуда он все мечтал перебраться в Прагу и там к чему-нибудь пристроиться у"
братьев славян".
Он же свел меня с кружком русских молодых людей, которые состояли при И.А.Гончарове, жившем в Берлине как раз в это время, перед отправлением
на какие-то воды. Ближайшими приятелями Бакста был сын Пирогова от первой жены и
брат его второй жены.
Рядом с Салтыковым Некрасов сейчас же выигрывал как литературный человек. В нем чувствовался, несмотря
на его образ жизни,"наш
брат — писатель", тогда как
на Салтыкова долгая чиновничья служба наложила печать чего-то совсем чуждого писательскому миру, хотя он и был такой убежденный писатель и так любил литературу.
Прежние мои родственные и дружеские связи свелись к моим давнишним отношениям к семейству Дондуковых. Та девушка, которую я готовил себе в невесты, давно уже была замужем за графом Гейденом, с которым я прожил две зимы в одной квартире, в 1861–1862 и 1862–1863 годах. Ее
брат тоже был уже отец семейства. Их мать, полюбившая меня, как сына, жила в доме дочери, и эти два дома были единственными, где я бывал запросто. Кузина моя Сонечка Баратынская уже лежала
на одном из петербургских кладбищ.
Журнал Благосветлова шел тогда очень бойко; он жил
на довольно широкую ногу, кормил обедами, собирал немало пишущей
братии.
Мой давнишний знакомый Е.И.Рагозин,
брат известного
на Волге дельца В.И-ча, тогда поселился в Петербурге, заведуя конторой пароходства своего
брата, и впоследствии принял участие в издании"Недели", где издательницами были госпожа Конради, а потом Гайдебурова.
Впервые познакомился я с ним в коридорах Петербургского университета, когда мне привелось держать там экзамен
на кандидата в сентябре 1861 года. Выходит, стало быть, что мы с ним ближайшие сверстники, если не ровесники: он был, вероятно, помоложе меня года
на два,
на три. Я был раньше (в годы моего студенчества в Казани) товарищем его старшего
брата, Григория Ивановича, сделавшего потом блестящую судебную карьеру; он кончил ее званием сенатора.
На конгрессах «Мира и свободы» знакомился я и с другими молодыми эмигрантами, сверстниками Жуковского. Одного из них я помнил еще во время студенческих беспорядков в Петербургском университете, тотчас после моего кандидатского экзамена, осенью 1861 года. Это был Н.Утин, игравший и тогда роль вожака, бойкий, речистый, весьма франтоватый студент. С
братом его, Евгением, я позднее водил многолетнее знакомство.
Его старшего
брата, художника В.И.Якоби, я знал еще с моих студенческих годов в Казани; умирать приехал он также
на Ривьеру, где и скончался в Ницце в тот год, когда я туда наезжал.