Неточные совпадения
И вот судьбе угодно было, чтобы такой местный писатель, с
идеями, не совсем удобными для привилегированного сословия, оказался
моим родным дядей.
Но с Лебедевым мы, хотя и земляки, видались только в аудиториях, а особенного приятельства не водили. Потребность более серьезного образования, на подкладке некоторой даже экзальтированной преданности
идее точного знания, запала в
мою если не душу, то голову спонтанно,говоря философским жаргоном. И я резко переменил весь свой habitus, все привычки, сделался почти домоседом и стал вести дневник с записями всего, что входило в
мою умственную жизнь.
Вот он и рассказывал
моему земляку о Дерпте в таком сочувственном тоне, что
идея перейти туда запала, как искра, и, кажется, всего сильнее в меня.
В
идею моего перехода в Дерпт потребность свободы входила несомненно, но свободы главным образом"академической"(по немецкому термину). Я хотел серьезно учиться, не школьнически, не на
моем двойственном, как бы дилетантском, камеральном разряде. Это привлекало меня больше всего. А затем и желание вкусить другой, чисто студенческой жизни с ее традиционными дозволенными вольностями, в тех «Ливонских Афинах», где порядки напоминали уже Германию.
Свидание со своими в Нижнем обошлось более мирно, чем я ожидал. Я не особенно огорчался тем, что к
моему переходу в Дерпт относились с некоторым недоумением, если и не с сильным беспокойством. Довольно было и того, что помирились с
моим решением. Это равнялось признанию права руководить самому своими
идеями и стремлениями, искать лучшего не затем, чтобы беспорядочно"прожигать"жизнь, а чтобы работать, расширять свой умственный горизонт, увлекаясь наукой, а не гусарским ментиком.
Идея Дерпта как научного"эльдорадо", так быстро охватившая меня в сентябре 1855 года, была только дальнейшей фазой
моих порываний в области свободного труда, далекого от всяких соображений карьеры, служебных успехов, прибыльных мест, чинов и орденов.
Старший из них,
мой земляк, нижегородец З-ч был сильно увлечен
идеей Дерпта и сначала — всего больше подговаривал меня.
После"Званых блинов"я набросал только несколько картинок из жизни казанских студентов (которые вошли впоследствии в казанскую треть романа"В путь-дорогу") и даже читал их у Дондуковых в первый их приезд в присутствии профессора Розберга, который был очень огорчен низменным уровнем нравов
моих бывших казанских товарищей и вспоминал свое время в Москве, когда все они более или менее настраивали себя на
идеи, чувства, вкусы и замашки идеалистов.
Здесь же первенствующий интерес получат общие итоги и оценки
моих пережитков, а выдающиеся иностранцы будут появляться лишь попутно, в прямой связи с теми новыми сферами жизни,
идей и всяких духовных приобретений, через которые я проходил за целых пять лет житья на западе.
Мне хотелось прожить весь этот сезон, до мая, в воздухе философского мышления, научных и литературных
идей, в посещении музеев, театров, в слушании лекций в Сорбонне и College de France. Для восстановления
моего душевного равновесия, для того, чтобы почувствовать в себе опять писателя, а не журналиста, попавшего в тиски, и нужна была именно такая программа этого полугодия.
Я стал даже мечтать о комедии, которая бы через сорок с лишком лет была создана на такую же почти
идею. Помню, что в Париже (вскоре после
моего приезда) я набросал даже несколько монологов… в стихах, чего никогда не позволял себе. И я стал изучать заново две роли — Чацкого (хотя еще в 1863 году играл ее) и Хлестакова. Этого мало — я составлял коллекцию костюмов для Чацкого по картинкам мод 20-х годов и очень сожалею, что она у меня затерялась.
Попал я через одного француза с первых же дней
моего житья в этот сезон в пансиончик с общим столом, где сошелся с русским отставным моряком Д. — агентом нашего"Общества пароходства и торговли", образованным и радушным холостяком, очень либеральных
идей и взглядов, хорошо изучившим лондонскую жизнь. Он тоже не мало водил и возил меня по Лондону, особенно по части экскурсий в мир всякого рода курьезов и публичных увеселений, где"нравы"с их отрицательной стороны всего легче и удобнее изучать.
За каких-нибудь три месяца в
моей душе перебывало множество всяких впечатлений,
идей, итогов, обобщений, проблем и дилемм, вызывающих тот или иной ответ.
На этом утре я прочел заключительную главу из"Солидных добродетелей". В публике был и М.Е.Салтыков. Он подошел ко мне до
моего появления на эстраде и начал очень гневно и резко отговаривать меня от участия в организации нового клуба,
идея которого принадлежала А. Г. Рубинштейну.
Опять — несколько шагов назад, но тот эмигрант, о котором сейчас пойдет речь, соединяет в своем лице несколько полос
моей жизни и столько же периодов русского литературного и общественного движения. Он так и умер эмигрантом, хотя никогда не был ни опасным бунтарем, ни вожаком партии, ни ярым проповедником «разрывных»
идей или издателем журнала с громкой репутацией.
— И вы совершенно, совершенно попали на
мою идею, молодой друг мой, — воскликнул генерал восторженно, — я вас не за этою мелочью звал! — продолжал он, подхватывая, впрочем, деньги и отправляя их в карман, — я именно звал вас, чтобы пригласить в товарищи на поход к Настасье Филипповне или, лучше сказать, на поход на Настасью Филипповну!
Неточные совпадения
— В самом серьезном, так сказать, в самой сущности дела, — подхватил Петр Петрович, как бы обрадовавшись вопросу. — Я, видите ли, уже десять лет не посещал Петербурга. Все эти наши новости, реформы,
идеи — все это и до нас прикоснулось в провинции; но чтобы видеть яснее и видеть все, надобно быть в Петербурге. Ну-с, а
моя мысль именно такова, что всего больше заметишь и узнаешь, наблюдая молодые поколения наши. И признаюсь: порадовался…
— Во Франции, друг
мой, в Англии. В Германии, где организованный рабочий класс принимает деятельное участие в государственной работе. Все это — страны, в которых доминирует национальная
идея…
— Тебе
мое… самочувствие едва ли понятно, ты забронирован
идеей, конспиративной работой, живешь, так сказать, на высоте, в башне, неприступен.
— Боже
мой! До чего мы бедны
идеями… Где у нас орлы?
— Корреспонденций
моих — не печатают. Редактор, старый мерин, пишет мне, что я слишком подчеркиваю отрицательные стороны, а это не нравится цензору. Учит: всякая критика должна исходить из некоторой общей
идеи и опираться на нее. А черт ее найдет, эту общую
идею!