Неточные совпадения
Вопрос о
том, насколько была тесна связь жизни с писательским делом, — для меня первенствующий. Была ли эта жизнь захвачена своевременно нашей беллетристикой и театром? В чем сказывались, на мой взгляд,
те «опоздания», какие выходили
между жизнью и писательским делом? И в чем можно видеть истинные заслуги русской интеллигенции, вместе с ее часто трагической судьбой и слабостями, недочетами, малодушием, изменами своему призванию?
И
тем разительнее выходил контраст
между Подколесиным и Большовым. Такая бытовая фигура, уже без всякой комической примеси, появилась решительно в первый раз, и создание ее было делом совершенно нового понимания русского быта, новой полосы интереса к
тому, что раньше не считалось достойным художественной наблюдательности.
Те месяцы, которые протекли
между выпускным экзаменом и отъездом в Казань с правом поступить без экзамена, были полным расцветом молодой души. Все возраставшая любовь к сестре, свобода, права взрослого, мечты о студенчестве, приволье деревенского житья, все в
той же Анкудиновке, дружба с умными милыми девушками, с оттенком тайной влюбленности, ночи в саду, музыка, бесконечные разговоры, где молодость души трепетно изливается и жаждет таких же излияний. Больше это уже не повторилось.
Тогда Казань славилась
тем, что в „общество“ не попадали даже и крупные чиновники, если их не считали „из
того же круга“. Самые родовитые и богатые дома перероднились
между собою, много принимали, давали балы и вечера. Танцевал я в первую зиму, конечно, больше, чем сидел за лекциями или серьезными книгами.
Такая попытка показывает, что я после гимназической моей беллетристики все-таки мечтал о писательстве; но это не отражалось на моей тогдашней литературности. В первую зиму я читал мало, не следил даже за журналами так, как делал это в последних двух классах гимназии, не искал
между товарищами людей более начитанных, не вел разговоров на чисто литературные
темы. Правда, никто вокруг меня и не поощрял меня к этому.
Я забежал вперед, чтобы сразу выяснить процесс
того внутреннего брожения, какое происходило во мне, и оттенить существенную разницу
между дерптской эпопеей героя романа"В путь-дорогу"и
тем, что сталось с самим автором.
Та же самая тетушка, которая послужила trait d'union (связующей нитью)
между мною и Вейнбергом, оказалась в родстве с женой Алексея Феофилактовича, урожденной Свиньиной, дочерью
того литератора 20-х годов, который впервые стал издавать «Отечественные записки».
Между прочим, он мне изобразил в лицах (он был большой краснобай), как Тургенев во дворце у Елены Павловны на рауте сначала ругательски ругал весь этот высший монд; а когда одна великая княгиня сказала ему несколько любезностей,
то"весь растаял".
А вся эта разрастающаяся рознь
между двумя лагерями —
тем, где стояли Дружинин, Писемский, Боткин и Тургенев, и кружком Чернышевского — поддерживалась
тем, что они нигде уже не сходились.
Но летом 1861 года я сам должен был выступить в звании «вотчинника», наследника двух деревень, и, кроме
того, принужден был взять на себя и роль посредника и примирителя
между моими сонаследницами, матушкой моей и тетушкой, и крестьянским обществом деревни Обуховка (в
той же местности) — крестьянами, которых дед мой отпустил на волю с землей по духовному завещанию, стало быть, еще до 19 февраля 1861 года.
И не мог я не видеть резкого контраста
между такой плохой подготовленностью студентов (державших не иначе как на кандидата) и
тем"новым"духом, какой к 60-м годам начал веять в аудиториях Петербургского университета.
Впоследствии, когда я после смерти А.И.Герцена и знакомства с ним в Париже (в зиму 1868–1870 года) стал сходиться с Кавелиным, я находил
между ними обоими сходство — не по чертам лица, а по всему облику, фигуре, манерам, а главное, голосу и языку истых москвичей и одной и
той же почти эпохи.
После бойкого претендента на кандидатскую отметку, собиравшегося в уланские юнкера, подошел я к столу и взял билет:"О личных отношениях супругов
между собою"по Х
тому.
Самарина Юн, как и Шуйского, и тогда уже недолюбливал.
Те были"ковровые"актеры на оценку таких бытовиков, как он. Репертуар Островского провел грань
между"рубашечными"и"ковровыми"актерами. Самарин рядом с Провом Михайловичем представлял из себя Европу, сохранил представительность, манеры и, главное, тон и дикцию бывшего первого любовника с блестящим успехом долгие годы.
В
той жестокой полемике, какая завязалась
между «Временем», а впоследствии «Эпохой», и радикальными журналами, Федор Достоевский весьма сильно участвовал, но не подписывал своих статей.
Боюсь приводить здесь точные мотивы этой коллизии
между любимым и уважаемым наставником и представительством курсов. Но Костомаров, как своеобычный"хохол", не считал нужным уделать что-то, как они требовали, и когда раздалось шиканье по его адресу, он, очень взволнованный, бросил им фразу, смысл которой был такой: что если молодежь будет так вести себя,
то она превратится, пожалуй, в"Расплюевых". Слова эти были подхвачены. Имя"Расплюевы"я слышал; но всю фразу я тогда не успел отчетливо схватить.
Музыка в
те зимы входила уже значительно в сезонный обиход столицы. Но Петербург (как и Москва) не имел еще средств высшего музыкального образования, даже о какой-нибудь известной частной школе или курсах что-то совсем не было слышно. Общая музыкальная грамотность находилась еще в зачатке. Музыке учили в барских домах и закрытых заведениях, и вкус к ней был довольно распространен, но только"в свете",
между"господ", а гораздо меньше в среднем кругу и среди
того, что называют"разночинцами".
Все возрастающая распря
между"отцами"и"детьми"ждала момента, когда художник такого таланта, как Тургенев, скажет свое слово на эту первенствующую
тему.
Такая репутация очень скоро распространилась
между тогдашней пишущей братией, и на мои редакционные среды стало являться много народа. И никто не уходил безрезультатно, если в
том, что он приносил, было что-нибудь стоящее, живое, талантливое.
Выкупные свидетельства после 1861 года зудели в руках дворян-помещиков. Где же легче, быстрее и приятнее можно было их спустить, как не за границей,"дан летранже" — как выражалась несравненная"дама Курдюкова".
Та ездила по немецким курортам еще в 40-х годах, но, право,
между нею и большинством наших соотечественников, бросившихся"а л'етранже"в 60-х годах, разница была малая — более количественная, чем качественная.
Но Тэн зато прекрасно знал по-английски, и его начитанность по английской литературе была также, конечно, первая
между французами, что он и доказал своей"Историей английской литературы". Знал он и по-итальянски, и его"Письма из Италии" — до сих пор одна из лучших книг по оценке и искусства и быта Италии. Я в этом убедился, когда для моей книги"Вечный город"обозревал все
то, что было за несколько веков писано о Риме.
Тогдашнее студенчество, состоявшее почти сплошь из французов, более веселилось и"прожигало"жизнь, чем училось. Политикой оно занималось мало, и за несколько лет моего житья в Париже я не видал ни одной сколько-нибудь серьезной студенческой манифестации. Оно и не было совсем сплочено
между собою.
Тот студенческий"Союз", который образовался при Третьей республике, еще не существовал. Не было намека и на какие-нибудь"корпорации", вроде немецких.
Правда, как писатель-беллетрист я почти что ничего не сделал более крупного, но как газетный сотрудник я был еще деятельнее, чем в Париже, и мои фельетоны в"Голосе"(более под псевдонимом 666) получили такой оттенок мыслительных и социальных симпатий, что им я был обязан
тем желанием, которое А.И.Герцен сам выражал Вырубову, — познакомить нас в сезон 1869–1870 года в Париже, и
той близостью, какая установилась тогда
между нами.
Виллу Тургенева я довольно легко нашел на
той Fremers-bergstrasse, которая с
тех годов вся обстроилась. Тогда это казалось еще"урочищем", довольно отдаленным от центра. Место для виллы Тургенев выбрал в ближайшем соседстве с семейством Виардо,
между двумя подъемами в гору, фасадом на Fremersbergstrasse, а сзади сад спускается к
той дороге, что ведет к швейцарской ферме, где и тогда уже был"Molkenkur"(лечение молочной сывороткой) с рестораном в лесу.
А потом пошли года, когда он постоянно разрывался
между своими русскими писательскими связями и
тем, что его влекло в чужие края.
Я вспомнил тогда, что один из моих собратов (и когда-то сотрудников), поэт Н.В.Берг, когда-то хорошо был знаком с историей отношений Тургенева к Виардо, теперь только отошедшей в царство теней (я пишу это в начале мая 1910 года), и он был
того мнения, что, по крайней мере тогда (
то есть в конце 40-х годов), вряд ли было
между ними что-нибудь серьезное, но другой его бывший приятель Некрасов был в
ту же эпоху свидетелем припадков любовной горести Тургенева, которые прямо показывали, что тут была не одна"платоническая"любовь.
Но Краевский был
то, что народ называет"кулак",
то есть чистой крови оппортунист, умевший ловко лавировать
между подводными камнями русского режима, а Коршу дороги были известные принципы и идеалы.
После обнародования конституции Кортесы утратили подвинченность интереса. Все уже знали, что будет либеральная монархия с разными претендентами на престол. Никто еще не ожидал ни
того, что Прим погибнет от руки заговорщика, ни
того, что из-за пресловутой кандидатуры Гогенцоллернского принца загорится ровно через год такой пожар, как война
между германской и французской империями.
Роль вожака и как бы диктатора играл
между ними все
тот же Николай Утин.
Так, я уже высказывался в
том смысле, что для меня большое сходство (хотя и не черт лица, в деталях)
между ним и К.Д.Кавелиным, которого я лично зазнал раньше.
Между ними был, конечно, флёрт, но больше с его стороны. И когда я ей посоветовал хоть к будущей осени приехать в Париж, где я непременно буду,
то она схватилась за этот проект. Мы изредка переписывались, и осенью 1869 года она приехала в Париж; я нашел ей помещение в Латинском квартале, а потом приятель мой Наке предложил ей поселиться в виде жилицы у его приятельницы, госпожи А., очень развитой женщины, где она могла бы и усовершенствоваться в языке, и войти в кружок интересных французов.
Между нами и в Вене и в Париже ничего не было, никакого даже невинного флёрта. Она как женщина мне не нравилась, и в ее характере и складе ума было что-то, что не отвечало на мою потребность в некотором лиризме, в нежности, в
тех проявлениях женской души, которые мы находим в славянских женщинах.
Она была честная, правдивая, очень умная и наблюдательная девушка, но с каким-то налетом, может быть напускным, скептицизма и склонности к сарказму. Быть может, и это воздержало меня от всяких попыток сближения. Из Парижа после смерти Герцена я не уехал бы так скоро, если б
между нами закрепилась хоть
та дружба, которая часто переходит в более нежную симпатию.
При Гамбетте же, в качестве его директора департамента как министра внутренних дел состоял его приятель Лорье, из французских евреев, известный адвокат, про жену которого и в Type поговаривали, что она"дама сердца"диктатора. Это могла быть и сплетня, но и младшие чиновники рассказывали при мне много про эту даму и,
между прочим,
то, как она незадолго перед
тем шла через все залы и громко возглашала...
Дальнейшие мои сношения с поляками в Петербурге, особенно с 80-х годов, только укрепляли
тот лад, который всегда был
между мною и ими.
Такой"хозяйский"поступок показался мне весьма мало подходящим к редактору самой либеральной газеты. Не затевая с Коршем истории, я свой законный протест высказал в письме к Суворину, где по-товарищески разобрал этот инцидент и выразился,
между прочим, что этаким способом барыни увольняют прислугу, да и
то в образованных странах дают ей неделю, как говорится у французов.
Может быть, он охладел ко мне в силу еще каких-нибудь мне неизвестных причин, но
между нами и на письмах не выходило никакой размолвки, а не видались мы с декабря 1866 года,
то есть более четырех лет. Он еще наезжал постом в Петербург, и мы с ним провели несколько вечеров, мне с ним было весело, но задушевности отношений уже недоставало.
Михаил Иванович в это время уже сделал себе имя"по исторической части"и был уже издатель-редактор"Русской старины". Он тоже считал себя прекрасным чтецом и даже участвовал в спектаклях. С Аристовым они наружно ладили, но
между ними был всегда тайный антагонизм. Семевский умел первенствовать, и на него косились многие члены комитета и, когда я поступил в него,
то под шумок стали мне жаловаться на него.
Между нами была
та связь, что он стал также романистом (под псевдонимом Степняка), но я — грешный человек! — до
тех пор не читал ни одной его строки.
Неточные совпадения
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В
то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, //
Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!
Шум, хохот, беготня, поклоны, // Галоп, мазурка, вальс… Меж
тем //
Между двух теток, у колонны, // Не замечаема никем, // Татьяна смотрит и не видит, // Волненье света ненавидит; // Ей душно здесь… Она мечтой // Стремится к жизни полевой, // В деревню, к бедным поселянам, // В уединенный уголок, // Где льется светлый ручеек, // К своим цветам, к своим романам // И в сумрак липовых аллей, // Туда, где он являлся ей.
Предметом став суждений шумных, // Несносно (согласитесь в
том) //
Между людей благоразумных // Прослыть притворным чудаком, // Или печальным сумасбродом, // Иль сатаническим уродом, // Иль даже демоном моим. // Онегин (вновь займуся им), // Убив на поединке друга, // Дожив без цели, без трудов // До двадцати шести годов, // Томясь в бездействии досуга // Без службы, без жены, без дел, // Ничем заняться не умел.
В продолжение немногих минут они вероятно бы разговорились и хорошо познакомились
между собою, потому что уже начало было сделано, и оба почти в одно и
то же время изъявили удовольствие, что пыль по дороге была совершенно прибита вчерашним дождем и теперь ехать и прохладно и приятно, как вошел чернявый его товарищ, сбросив с головы на стол картуз свой, молодцевато взъерошив рукой свои черные густые волосы.
Какие-то бродяги пропустили
между ними слухи, что наступает такое время, что мужики должны <быть> помещики и нарядиться во фраки, а помещики нарядятся в армяки и будут мужики, — и целая волость, не размысля
того, что слишком много выйдет тогда помещиков и капитан-исправников, отказалась платить всякую подать.